Главная

О нас

№ 57 (май 2016)  

Архив

Тематические разделы

Музыка в Израиле
Классическая музыка
Современная музыка
Музыка по жанрам
Исполнительское искусство Музыкальная педагогика
Литературные приложения
Видеотека

Оркестры, ансамбли, музыкальные театры

Афиша

Наши авторы

 Партнёры

Контакты

 

ГОЛОС ЭММАНУЭЛЯ: ВАЛЕНТНОСТЬ ТВОРЧЕСТВА

Павел Юхвидин

Павел Юхвидин – музыковед, журналист-фрилансер

Pavel Yukhvidin – musicologist, journalist-freelancer

pavelyoukhvidin83@gmail.com

Голос Эммануэля: валентность творчества.

Аннотация

Статья представляет собой творческий портрет израильского композитора Эммануэля Валя. В ней описываются излюбленные жанры композитора – сонаты для различных инструментов и камерные ансамбли, анализируется влияние Пауля Хиндемита  и композиторов – членов Общества еврейской музыки (И. Ахрон, М. Гнесин, Ю. Энгель, А. Крейн и др.) на музыку Валя, её ладовое строение.

Ключевые слова: Валь, соната, полифонический цикл, еврейский фольклор, литургическая интонационность, синагогальные пенопения, концерты

Emmanuel’s voice: valency of work.

Abstract

The article represents an artistic portrait of Israeli composer Emmanuel Vahl. It describes the favourite genres of the composer – sonatas for several instruments and chamber ensembles, the influence of Paul Hindtmith and composers – members of the Society of the Jewish music (I.Akhron, M. Gnesin,  A. Krein, etc.) There is analyzed here the mode structure of the music of E. Vahl.

Key words: Vahl, sonata, polyphonic cycle, Jewish folklore, liturgical intonations, cantillation of Synagogue, concerts.

 

Валентность (от латинского valent – имеющий силу) – способность 

атомов образовывать определенное число химических связей.

Композитор, по известному высказыванию Густава Малера, строит мир музыкальными средствами. А кирпичиками этой постройки – будь то мир исторических битв, вселенских катастроф, доброй сказки или горькой притчи; будь то микромир внутренних состояний, конфликтов, созерцаний, терзаний, мечтаний, переживаний – остаются голоса жизни: бытовых напевов, наигрышей, маршей, камланий (как не вспомнить трех китов, на спинах которых Дмитрий Кабалевский вводил школьников в мир большой музыки!). И эти отголоски жизни, как атомы, связываются в картину жизни, создаваемую композитором.

Эммануэль Валь, сооружающий музыкальными средствами свой «мир стремлений, поклонений и молитв» вот уже более 50 лет (свое первое «взрослое» сочинение он написал в 1964 году, будучи двадцатишестилетним дипломированным музыковедом), эти «кирпичики» добывает из руды восточноевропейской фольклорной интонационности, связывая их раствором еврейской ладовости. При этом «голоса бытия» Валь слышит как тембры всех европейских инструментов. Стержневой жанр творчества Эммануэля Валя – многочастнная сольная соната, хотя имеются и оркестровые сочинения, и множество хоровых. За полвека творчества им написаны два десятка сонат (преимущественно, сольных, а также в дуэте с фортепиано) для всех почти инструментов, употребляемых в европейской музыкальной практике: три сонаты для скрипки соло, сонаты для альта, виолончели, контрабаса, флейты, кларнета, английского рожка, трубы, арфы, гитары, вибрафона, или маримбы, цымбал, соната для органа, три сонаты для фортепиано, имеется даже соната для голоса – сопрано соло. Этот внушительный сонатный ряд дополняется венком сюит – для гобоя и фортепиано, для валторны и фортепиано, для 2-х виолончелей, для гитары, для двух роялей.

Второй по значимости жанр в творчестве Валя – камерный ансамбль, как традиционный – например, струнный квартет (первый был создан в 1975-м, в год смерти Дмитрия Шостаковича и посвящен памяти великого Мастера, а второй через 35 лет) или духовой квинтет, так и особого состава – струнный квартет с контрабасом, трио флейт, квартеты и октеты саксофонов – Еврейская поэма для саксофона-сопрано, контрабаса и фортепиано, Еврейская рапсодия и «Хазанут» для квартета саксофонов, Еврейская баллада для октета. Имеется соната для четырех скрипок и фортепиано, для трех тромбонов и фортепиано... И совсем уж редкий жанр, на который композитор недавно отважился – уже после своего 75-летия – прелюдии и фуги... для скрипки соло. И вот уже два года композитор работает над этим полифоническим циклом, постепенно его расширяя. Однако, немало имеется у Эммануэля Валя музыки вокальной – циклов и хоров на танахические тексты, на тексты Шекспира и Байрона, на стихи современных израильских поэтов, на народные слова на разных языках (русском, украинском, словацком, румынском, идише), множество детских песен.

Но, в сущности, и сонаты – сольные и дуэтные, и сюиты, и ансамбли, баллады, рапсодии – это один гигантский цикл длиною в жизнь, воплощение завета Пауля Хиндемита создавать профессионально добротные пьесы для домашнего музицирования всех инструменталистов-любителей. С домашним музицированием у Хиндемита не вышло – его сонаты играют либо профессионалы, либо студенты музыкальных академий. Да и эпоха тотальной звукозаписи почти уничтожила любительское инструментальное музицирование даже в Германии. Сонаты и сюиты Эммануэля Валя также предназначены, конечно, для профессионалов и подготовленных студентов, но автор не ставит задачу «создать репертуар для фаготистов, тромбонистов, рожкистов и прочих» – инструктивных сочинений для всех инструментов, включая литавры, вполне достаточно. Нет, ему важно услышать голос инструмента как особый характер, как голос Природы – отсюда идиллический гобой, меланхолический контрабас, флегматичный английский рожок, горделивые саксофоны, медитирующий альт, наследник берлиозовского Гарольда и хиндемитовского Матиаса Грюневальда, и грустно-ироничный кларнет, восходящий к клезмерскому пританцовывающему флуеру...

Лишь фортепиано Валя (три сонаты, несколько сюит, состоящих из десятков пьес) воспринимается не как особый тембр, а как «музыка в ее чистой абстракции» – отсюда, наверное, намеренно «нерояльный рояль», графически-бесцветный, а не красочно-живописный. А вот скрипка во всех сольных сонатах и в прелюдиях и фугах – это уже голос самого Эммануэля, его лирического героя. Вот там, в скрипичных сонатах, написанных в разные десятилетия, в прелюдиях и фугах для скрипки соло – там экспрессия, динамика, скорбь, страстность. Это и барочная Geige с ее скрытой полифонией, и мендельсоновская мечтательность (но ничего от паганиниевско-венявского демонизма!), а в кульминациях Второй и Третьей сонаты прорывается клезмерский фидл - это уже голос народной души, той скрипки, что

...жила без света, чертовой чертой окружена.

Что она слыхала, скрипка гетто? Как же так случилось, что она

Скорбной силой стала выше боли, превратила горечь в торжество,

Возопила: Господи, доколе? И смутила Бога самого?

И как раз скрипка – инструмент, с которого начинался Валь-музыкант, как скрипач он закончил знаменитую Одесскую среднюю специальную музыкальную школу для особо одаренных имени Петра Столярского, воспитавшего великую плеяду скрипачей. Валь учился в Школе Столярского в послевоенные годы, уже после кончины Петра Соломоновича (Столярский умер в Свердловске, в эвакуации, в апреле 1944-го).

Хотя в жанровых предпочтениях Валь, казалось бы, идет по стопам Хиндемита, ему чужда музыкальная лексика великого немецкого неоклассициста. В самой структуре циклов – да, можно разглядеть некоторые неоклассицистские черты – форма первых частей скорее старосонатная, в сонате для гобоя почти генделевская, структура альтовой и контрабасовой тоже восходят ко временам Джеминиани и Локателли, да и границы жанровые между сонатой и сюитой размываются, так как сонатное развитие с вычлененим мотивных элементов, их интенсивная разработка, конфликтность и контрастность для сонат Валя малохарактерны, хотя принципы сонатного развертывания материала сохраняются. Но его музыка, все же, не воспринимается как неоклассицистская, потому что основа его лексики – еврейская фольклорная и литургическая интонационность. Да, композитор стремится в своей музыке соединить архаическую литургику, глубинные, даже архаические пласты синагогальных песнопений, речитации, псалмодии – и, в то же время, мелодические обороты и ладовость еврейского фольклора – европейского и средиземноморского.

В этом стремлении он близок неофольклористским исканиям музыкантов ХХ века, своим сверстникам – композиторам «Новой фольклорной волны» - и питерского Валерия Гаврилина, и украинского Мирослава Скорика (как и Валь, родились в 1938-м), Валь несколькими годами младше Родиона Щедрина и Сергея Слонимского. В нашем сознании эта фольклорная «Волна» ассоциируется с русской, отчасти украинской музыкой, но она же вынесла на берег – сначала черноморский, а затем и средиземноморский – и еврейского музыканта, продолжателя традиции дореволюционного еще Общества еврейской музыки (Иосифа Ахрона, Михаила Гнесина, Лазаря Саминского, Юлия Энгеля и еще дюжины еврейских композиторов Петербурга и Москвы – «классических фольклористов», еврейской «Могучей кучки»).

Что же тут удивительного? Эммануэль Валь – уроженец самого, пожалуй, легендарного и колоритного города еврейской диаспоры – Одессы, он внук потомственного хазана (синагогального кантора) из Подолии Аарона Валя, поэтому, несмотря на советское атеистическое воспитание, с синагогальным псалмодированием связан буквально генетически. Эммануэль – воспитанник не менее легендарной, чем сама Одесса, «Школы имени Мене», как выразился на церемонии открытия первой в мире спецшколы для особой одаренных Петр Соломонович Столярский (московская ЦМШ и ленинградская ССМШ были уже созданы по образцу Школы Столярского).

Дошкольное военное детство Эммануэль провел, как большинство детей предвоенных лет рождения, в эвакуации – в городе Рубцовске Алтайского края. После Одесской школы Валь отправляется в столицу, но поступает не на оркестровый, а на теоретико-композиторский факультет главного музыкального вуза страны – Московской консерватории. Он оставляет скрипку как исполнитель, чтобы вернуться к ней позднее как композитор. Консерваторию Валь заканчивает по специальности «музыковедение»: в классе профессора Алексея Ивановича Кандинского он пишет работу о Четвертом концерте Рахманинова (странно, что в почтенной Википедии, в статье об Эммануэле Вале, имя его научного руководителя начертано как «КандиЦкий», хотя доктор искусствоведения Алексей Кандинский, по учебникам которого изучали и изучают русскую музыку студенты консерваторий многих уже поколений, - родной внук великого художника Василия Кандинского. Правда, деда Алексей Иванович не знал - ему было 3 года, когда тот уехал из России в 1921-м, женатый уже третьм браком – студентам никогда не говорил, да и не знали советские студенты толком ничего о Василии Кандинском – слыхали что-то, что был-де такой эмигрант-абстракционист).

Теоретик и аналитик по педагогической профилизации (после консерватории Эммануэль Яковлевич и преподавал анализ форм, гармонию и полифонию четверть века в родной Одессе, потом столько же в Израиле, в иерусалимской консерватории «ха-Садна») защищает диплом на кафедре истории русской музыки. Впрочем, в этом нет ничего необычного. Удивительно другое: музыкант, формировавшийся на рубеже 50-60-х, когда стены Московской консерватории только-только покинули София Губайдулина, Альфред Шнитке (на 5 – 7 лет старше Валя), Эдисон Денисов и Николай Сидельников (старше годами, но в Консерваторию пришли вместе со Шнитке), вся композиторская молодежь открыла для себя нововенцев, увлеклась новациями западного авангарда – додекафонией, алеаторикой, поисками новых звучаний, когда даже теоретико-композиторский факультет (ТКФ) остряки расшифровывали как «Теплая Компания Формалистов» (о, «формализьм» в хрущевские годы еще как бранили и преследовали), - этот молодой музыкант из Одессы ни открытиями нововенцев, ни авангардной техникой не увлечен. Его волнует, как Рахманинов переплавляет древнерусские и византийские распевы, его интересует грегорианский хорал у Сезара Франка, протестантский хорал у Регера, еврейский фольклор у Михаила Гнесина, Александра Крейна, Эрнста Блоха.

Хотя за такие увлечения, знай о них партком и комитет комсомола, могло нагореть не меньше, чем за додекафонию, он все более погружается в еврейскую ладовость, а с еврейским мелосом будто родился. Его влечет все возвышенное, молитвенное, аполлонически-ясное, структурно рельефное. Появляются хоровые сочинения, причем, немалая их часть в жанрах церковно-храмовой музыки разных конфессий: псалмы, хоралы, а позднее даже «Израильская месса». Как ни странно, но самым первым композиторским сочинением бывшего скрипача стала Сюита для фортепиано. Затем последовали другие фортепианные пьесы, некоторые из которых даже печатают в сборниках Киевского нотного издательства! Не украинца, не киевлянина, не киевского выпускника, а, страшно вымолвить, московского (что тогда было грехом), - простого одесского преподавателя теоретических дисциплин. Правда, под рубрикой «детская музыка», «педагогический репертуар ДМШ и училищ» могли проскочить и «Средиземноморские танцы», и пьесы цикла «С Востока на Запад».

Но в сущности, как композитор со своим стилем и своим, пусть и негромким, голосом, со своей «валентностью» Валь раскрылся только в Израиле, куда прибыл в 1990-м. Лишь на земле Израиля, познакомившись с работами Пауля Франкенбургера, ставшего в стране предков Бен-Хаимом, создателем израильской композиторской школы и «средиземноморского» стиля, Эммануэль пытается расслышать глубинные, архаические пласты фольклора Восточного Средиземноморья, древнееврейской ладовости, которая чудится композитору то пятиступенной (пентатоновой), то напряженно хроматизированной.

При этом ни малейшего следа специфического «одесского колорита» не найти в созерцательно-остраненных сочинениях этого одессита. В Сонате для голоса – сопрано соло – отголоски древней монодии, выстраивающиеся в традиционную сонатную структуру, Виолончельная соната пронизана синагогальными интонациями, «Кидуш» для гитары по-лютневому меланхоличен, а «Еврейская соната» для маримбы (маримбофона, инструмента африканского происхождения, более гулкого, чем ксилофон) – и вовсе некое шаманское действо. В сонате для флейты соло, где две части написаны для большой флейты, а две части для пикколо, пасторальность контрастирует с гротесковостью. А вот в Концерте для голоса с оркестром, прозвучавшем в симфоническом концерте традиционного Фестиваля израильской музыки осенью 2014-го в исполнении певицы Тами Таль и Иерусалимского симфонического – произведения глиэровской традиции и по жанру и даже по стилю, милая по началу элегичность оборачивается подлинной поэтичностью.

Продуктивность композитора изумляет: несколько премьер крупных сочинений в год, ежегодные авторские концерты. Он автор полутора сотен произведений. Его Фантазия для духового оркестра завоевала второе место (после сочинения Бориса Пиговата) в конкурсе музыки для духовых и остается в репертуаре Оркестра израильской полиции. В 2013-м, в канун своего 75-летия Эммануэль Валь был награжден премией правительства Израиля в номинации «композиторское творчество». А через полгода он стал одним из 12 деятелей израильского искусства – лауреатов премии имени Юрия Штерна.

Музыка Валя, в которой слышны отголоски бытовой восточноевропейской танцевальности, вполне внятна массовому слуховому сознанию. Оттого, видимо, и столь широкая исполняемость музыки Валя в Израиле – ежегодно 1-2 авторских концерта, чуть не еженедельно в программах радио «Коль-ха-музика» - и не только миниатюры, но и развернутые циклические произведения. Сложился круг музыкантов-исполнителей – энтузиастов музыки Эммануэля Валя. Из самых давних и верных – пианист Элиягу Забали, скрипачи Хая Ливни, Татьяна Бельцер, Михаил Шварцман, кларнетист Виктор Ватмахер, певец Арел Гамид, гитарист Маоз Эзра и еще длесятки иерусалимских музыкантов.

Конечно, энергия и настойчивость композитора, авторские концерты которого регулярно проходят в столичных залах, достойны не меньшего восхищения, чем композиторская плодовитость и работоспособность (как в ироническом стихотворении Самуила Эйдлина: Какой способный – написал. Какой талантливый: пробил!!») Но эта инициатива и настойчивость композитора ни к чему бы не привели, если б не желания музыкантов – пианистов, певцов, скрипачей, трубачей, кларнетистов, руководителей ансамблей – исполнять эту музыку. И если бы не восприимчивость и благожелательность публики и радиоаудитории. Ведь исполнители Валя – не друзья юности, не его консерваторские однокашники, не ученики по сольфеджио и гармонии. Все музыканты, участвующие в авторских концертах Валя, говорят о смысловой внятности его музыки, эмоциональной целомудренности, жанровой определенности, конструктивно-архитектонической четкости. В этом и состоит та «валентность» творчества Валя, способность услышать связи между архаическим и современным, между народами мира, установить духовные связи со слушателями разных возрастов и происхождения. Голос Эммануэля .