Главная

№41 (сентябрь 2013)  

Архив

Тематические разделы

Музыка в Израиле
Классическая музыка
Современная музыка
Исполнительское искусство Музыкальная педагогика
Литературные приложения

Оркестры, ансамбли, музыкальные театры

Афиша

Наши авторы

 Партнёры

Контакты

 

КАНТОР И КОМПОЗИТОР ЙОСЕЛЕ РОЗЕНБЛАТ (1882 – 1933)

Шуламит Шалит

Йоселе родился и запел. Вы полагаете, что это ошибка, что надо было написать: и заплакал. И чему бы тогда удивляться? А удивляться есть чему: услыхав его плач, друг дома, сведущий в музыке, воскликнул: «Этот младенец родился кантором, я уверен, что его ждет большое будущее!».

И как в воду глядел. Некоторые, оказывается, различают, когда дети просто плачут, а когда плачут-поют, может быть, предчувствуя свое призвание.

Но чтобы так рано? С пеленок? В случае кантора Йоселе Розенблата тому были предпосылки.

Прежде всего, он родился в Белой Церкви, что в Украине, где все голосисты. К тому же, знаете, что значит родиться в хасидской атмосфере? Литовские миснагдим (митнагдим на иврите) как затянут-затоскуют, так весь мир с ними слезами заливается, а у хасида, если запоет, так каждая клеточка в нем веселится, а запляшет, мертвого на ноги поставит.

Опять же любовь. Отцовско-материнская. Папа Йоселе, звали его Рафаэль Розенблат, тоже был хазан, но не мирового, а местного ранга, сначала в одной из синагог той же Белой Церкви, потом в Черновицах, Львове, Кракове. Он собирал при синагоге соседских детей, устраивал им прослушивания и так создавал хоры мальчиков, которые снискали ему славу и уважение, а людям давали радость. Самому же Всевышний приносил только девочек. Одну за другой, одну за другой. Очень любил он свою жену, поэтому и после девяти дочерей, подумать только – девять дочерей подряд! – вслух ни разу не выказал ей недовольства. А что у него на душе было – всякий понимал, ибо если нет у еврея наследника, кто же скажет по нему поминальную молитву? И жена горевала, считая виноватой себя, но тоже молчком.

И вот родился у Розенблатов долгожданный младенец мужского пола, и вся еврейская Белая Церковь сбежалась во двор их дома, и все были счастливы, а больше всех дед, отец Рафаэля. Рассказывают, что этот дед, сияя от восторга, раздал детишкам полтысячи пирожных. Посему понятно, какой же это был желанный мальчик!

Отец не хотел расставаться с Йоселе ни на минуту. Но ему ведь и семью кормить надо. Это сейчас есть законы о помощи многодетным, так что некоторым даже лучше не работать, а тогда? Как бы он прокормил такую ораву, не заботясь о заработке? И среди прочих дел, много времени, сил и терпения он отдавал обучению детей грамоте, молитвам и религиозным песнопениям.

Что же он придумал? Сказал своей жене, что желает ее присутствия на репетициях его хора. «Как же я оставлю младенца одного в другой комнате?» – нерешительно сказала супруга. «А мы его колыбельку рядом с твоим креслом поставим», – отец произнес эту фразу, не задумываясь, из чего можно предположить, что план свой он разработал заблаговременно. Так Йоселе еще в колыбельке стал впитывать звуки литургических песнопений, молитв, еврейской речи.

Разве всех этих причин недостаточно, чтобы будущий великий кантор запел с самого первого дня своей жизни?! Так-то оно так, но как не объяснили до сих пор, почему у одного цветка особенно приятный запах, а у другого обычный, так не знают и по сей день, отчего в семье с одиннадцатью детьми только один рождается гением. Да, счет правильный. После Йоселе родился еще один мальчик и тоже стал хазаном, но про него ничего примечательного миру неизвестно.

Великая танцовщица Айседора Дункан говорила, что училась танцу у Терпсихоры, а танцевала с того момента, как научилась стоять на ногах. Так и Йоселе. Он не получил формального музыкального образования. Просто родился и запел. Позже он вспоминал, что очень любил нежное пение матери, а отец, хоть и был простой хазан, умел читать ноты. Йоселе все наверстает, с легкостью овладеет нотной грамотой, законами кантилляции – традиционного речитативного чтения Торы с мелодическими фигурами, и композицией.

Родни у них была тьма-тьмущая. Всякая наша прабабка, и не особенная, а рядовая, рожала по десять-двенадцать детей, не то, что мы, нынешние, хотя есть и такие. Но один родится, проживет свою жизнь, и никто о нем ничего не узнает. А другого судьба отметит, и всякая мелочь про него известна. Йоселе, к примеру, в любви купался, как в сладких сливках. Потому и рос большим шалуном. Напроказит, и бегают за ним сестры, да и тетушки, и племянники по всему дому. И вот какое средство он придумал, чтобы их мигом гипнотизировать, а для себя, любимого, добиться независимости: спрячется за стул и как запоет оттуда, так все и немеют, и никто не смеет к нему приблизиться.

Видано ли дело, чтобы ребенок в четыре годочка кормил целую семью? Именно в этом возрасте начались его «гастроли». Они с отцом объедут сначала всю Украину, потом, когда он чуть подрастет, его голос услышат и в Галиции и в Румынии. Получалось, что отец только формально числился хазаном: как приедут они в новую деревню, местечко или город, явятся в пятницу вечером в синагогу, так там уже старшему Розенблату и делать нечего. Встанет Йоселе перед отцом, потупится, тут он серьезный, скромный, а потом как птица, забросит голову вверх и от первых же звуков его голоса все чувствуют: праздник пришел, святая Суббота...

Вы заметили, что я называю Розенблата то «хазаном», то «кантором». Слово «хазан» (встречается и написание «хаззан») связывают с глаголом «хазо» – видеть, надзирать, оно близко по смыслу к ассирийскому слову «хазан» – облеченный полномочиями. Так объясняет Энциклопедия иудаизма «Меир натив». В Талмуде говорится, что когда-то у хазана были самые разные полномочия, в том числе чисто административные: охранять имущество Храма, помогать работе суда в исполнении его решений. Но вот Храма не стало, евреи ушли в галут, рассеялись, и где бы ни появлялась даже небольшая еврейская община, там сразу строили синагогу, подобие храма. Хазан забирался на крышу синагоги и трубил в трубы, возвещая приход субботы или праздника. А в самой синагоге хазан вставал на деревянное возвышение, биму, как правило, в центре зала, и читал главы из Торы, а в будние дни или сам обучал детей или помогал в этом учителю. Со временем роль хазана свелась к понятию «шлиях цибур» (посланец общества в синагогальной молитве). Он должен был нравиться народу, уметь читать Тору, Пророков и Писания и обладать приятным голосом. Но и это еще не все. Ему положено было быть женатым и носить бороду. И чем длиннее и пышнее, тем солиднее.

Всем этим требованиям, как мы увидим, Йоселе Розенблат будет удовлетворять полностью и очень скоро. Впрочем, в разные времена и в разных местах требования к хазанам менялись. Как и их авторитет в общине. В Германии без хазана не представляли себе синагоги, а в Испании, и на это имеются свидетельства, в начале XIV века хазаны не пользовались особым уважением. Факт, что члены лучших семейств этой должности избегали. В Германии, Польше и других ашкеназских общинах в праздничном богослужении хазану помогал хор певцов (мешорерим). Эта традиция сохранилась по сей день.

Мне помнится, как в 70-е годы прошлого уже века мой отец (светлой памяти) отправлялся на еврейские праздники в Ригу, специально, чтобы послушать знаменитого хазана и хор, потому что в Литве уже не было не только хазанов, но и простого резника. Только на самые большие праздники, Песах или Рош-ха-Шана, приезжал старичок-резник из Двинска (Даугавпилса), и перед его приездом в нашей квартире на третьем этаже несколько дней расхаживали то две курицы, то курица с петухом. Если не купить загодя, можно было в день приезда резника остаться с пустыми руками, а значит, не будет ни бульона, ни цимеса, ни паштета из печенки. Кто уж мечтал о духовной радости, о настоящем хазане? Было бы что на праздничный стол поставить. Я помню рассказы о том, что когда в нашу синагогу приезжал Михаил Александрович, так это был самый праздничный день в их жизни. Мой родитель, узнав, что Александрович уехал в Америку, сильно загрустил и, вспоминая его пение, по-еврейски закатывал глаза и причмокивал губами: «О! Дос из гевен а-хазн!» (Вот уж кантор был).

А что же обозначает слово «кантор»? А “сantor” это певец по-латыни. В еврейских текстах на идиш и иврите слова кантор не встретишь, только а-хазн, хазáн. И зачем оно нужно, когда есть свое, исконное. Но в других европейских языках и литературах хазан уступил место кантору, и по-русски оно привычнее. Так же и хазанут переводится как канторское пение.

Украина дала еврейскому миру многих знаменитых канторов: не только Йосефа (Иосифа) Розенблата, которого иначе как Йоселе, никто не называл до самой старости, хотя какая это старость, когда отпущено ему было чуть больше 50 лет, но и Гершона Сироту, и Мордехая Гершмана, Звулуна Квартина, Пинхаса Минковского, Шмуэля Малавского. Возможно, о ком-то из них вы слышали, а может, вы даже чей-то дальний родственник? Не все же родственники еврейских знаменитостей отправились в Америку. Может, и в наших палестинах проживают: в Израиле, Украине, Германии, Австралии? И пусть будут здоровы.

А мы вернемся к нашему герою.

Первым большим городом, в котором выступал Йоселе, были Черновицы, столица Буковины. И было ему тогда всего восемь с половиной лет. Вспоминая свое детство, Йоселе шутил: «До того я видел только местечки, про которые говорили, что если приехать туда на карете, то лошадиные головы будут на южной окраине, а задок кареты – на северной».

Успех первого выступления в главной синагоге был так велик, что назавтра для поддержания порядка прибыли шестнадцать городовых и восемь пожарников.

О мальчике и его чудном голосе написали в газете на немецком языке. Удивлялись его таланту импровизации. Успех успехом, но родители понимали, что мальчику надо учиться. Отправить Йоселе в хедер не представлялось возможным, ибо он вечно был на «гастролях», поэтому отец нанял для юного кормильца семьи частного учителя, который сопровождал юного певца в его путешествиях. Из Черновиц путь лежал во Львов (тогда Лемберг), затем в Краков.

Ну, Краков – это особая история. По двум причинам. Краков, как известно, в конце XIX – начале XX веков был одним из виднейших в Европе центров еврейской учености, культуры и искусства. Если приглашали в Краков канторов – гостей из других мест, это были, как правило, люди знаменитые, почтенного возраста. Давали им для выступлений от силы неделю, совсем редко – две. И вот вам сенсация: двенадцатилетний солист, а потому неженатый и безбородый, известный только по львовским публикациям да слухам, покорил город – Йоселе Розенблата не отпускали из Кракова целых семнадцать недель. Однажды утром отец повел мальчика к видному профессору на предмет проверки голосовых связок. Когда тот воскликнул: «Это не горло, а золотой клад!», отец согласно кивнул, ибо этим «горлом» заработал уже неплохой капитал.

Что же до Йоселе, то Краков стал памятным в его жизни совсем другим. В одном из окрестных местечек проживал дядя, брат матери, которому очень хотелось похвастать перед своими родными и соседями племянником-вундеркиндом. Ехать не хотелось, но и обидеть родственника неудобно, тем более после его заявления, что он уже обещал их выступление в местной синагоге. Отец поколебался, но сдался. А сына пока никто не спрашивал, имеет ли он свое мнение по тому или иному вопросу. И ведь никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Именно там нашел Йоселе свою Тойбеле, свою голубку…

Встретились они, Йоселе и Тойбеле Кауфман, когда им обоим едва исполнилось по двенадцати лет.

Она влюбилась в него первой, без памяти. Разумеется, восторг ее был вызван его пением в местной синагоге. Когда возбужденная толпа высыпала на улицу, чтобы приветствовать юного «хазана», Тойбеле оказалась проворнее всех. Подбежала к нему и разглядывает его во все глаза. А он от смущения не только ее, но и вообще никого не замечает. Их взгляды встретились только поздно вечером, за ужином в доме Кауфманов, куда приглашены были «гастролеры». Подростки, почти дети, не обменялись ни словом, сидели и смотрели друг на друга. У нее были шелковистые черные кудри, большие глаза и розовые щечки.

Йоселе от волнения обычно бледнел. А тут, увидав его пунцовые щеки, отец забеспокоился: «Не простудился ли ты, сынок?» А сынок таки заболел, еще не зная, что его болезнь называется любовью. Сколько бы невест ему не сватали позднее, Йоселе говорил «нет и нет и нет!», и ведь вернулся через шесть лет в это маленькое невзрачное местечко с названием Бжеско, вернулся за Тойбеле. Они поженятся, как только ему исполнится восемнадцать лет, и проживут, как говорится, в любви и согласии тридцать три года, всю оставшуюся ему жизнь. Вот тогда он и стал отращивать свою славную черную бороду, которую можно увидеть на фотографиях.

Но все это будет потом. А пока он получает свою первую должность хазана в Мункаче-Мукачево (тогда Австро-Венгрия). Долго или коротко бежит время, и Йоселе понимает, что надо бежать. Никто его не преследует, но очень косны и ортодоксальны эти местные евреи. И он, вместе с еще пятью или шестью хазанами, предлагает свою кандидатуру на пост главного хазана в Прессбурге, так, по-немецки, называлась тогда Братислава. Конкурс он выиграл, а его не отпускают. Когда же он все-таки уехал (1901), кто-то бросил слух, что Йоселе «испортился»: надо же, предпочесть их городу «распущенный» Прессбург, где даже «штраймл» (широкий, опушенный мехом, головной убор) не носят...

О, Братислава! Здесь он займется серьезным изучением и музыкальной и религиозной литературы, напишет и опубликует первый сборник сочиненной им самим литургической музыки. Там же, впервые, заметим, в 1905 году, выйдут его первые пластинки, так что в Германию, в Гамбург, через год, он приедет молодым, 23-летним, немножко знаменитым и почти богатым. Почему почти богатым? Потому что не сосчитать, сколько душ, а то и целых семейств он кормил в ту пору – родителей, сестер, детей всех тех тетушек, которые бегали когда-то за ним по родительскому дому, уберегая от новых проказ… А были еще чужие бедные люди, учащиеся иешив (ешиботов), которые следовали за ним из города в город, чтобы снова, еще раз послушать его пение.

Удивительный случай этот Йоселе Розенблат!

Никто не заметил, когда произошла мутация его голоса. От детского до юношеского, а потом и до зрелого – голос его оставался красивым по тембру, с ярко звучащим верхним регистром, разве что постепенно обретал большую солидность и какую-то особую теплоту.

Гамбург пришелся по душе скорее Тойбеле, а не ему самому. «Какой порядок, какая культура», – говорила она. Ей, изучавшей с детства немецкую поэзию – Гете и Шиллера, в Германии нравилось, а Йоселе не раз скрипел зубами. «Ваш голос очень красив, – услыхал он однажды, – но зачем же слезы и вздохи?»

И это еврейская публика? У них же камень вместо сердца. Сами ни слезинки не прольют и ему запрещают. А с другой стороны, то есть, по его мнению, где это видано, чтобы порядочная еврейская женщина ходила с таким декольте, как эти?! Реакция раввина Гирша удивила не меньше: «Что вы говорите? Большие декольте? Я уже двадцать лет служу в этом городе и как-то не обращал внимания!»

Они к нему долго привыкали, он их долго не понимал. После одного особенно удачного выступления перед сливками общества – банкиры, врачи, профессора, к нему подошла какая-то богатая дама и протянула руку. А он, какой конфуз, ее не заметил. Нелегко было ему, провинциалу, усваивать правила цивилизованной Европы. Или он не мог, как религиозный еврей, пожимать руку чужой даме, а тем более целовать ее, и он сделал вид, что не заметил протянутой руки?

Скандальный случай не сразу, но со временем забылся. Его голос, его музыка делали свое дело. Шло время, и настала пора, когда ни одно важное событие в городе Гамбурге не обходилось без главного кантора, будь то открытие нового моста, приезд цирка, военный парад, премьера в оперном театре.

Розенблата представили прославленному на весь мир певцу Энрико Карузо. И очень скоро наш кантор знал наизусть все его оперные партии.

Через много лет, выступая в Тель-Авиве, Йоселе начнет свой праздничный концерт арией из «Травиаты», а на несколько выкриков из публики, что, мол, «мы пришли слушать хазана, а не оперного певца», он спокойно погладит бороду и с достоинством произнесет: «Сначала я спою то, что я хочу, а потом, что вы хотите».

Интерес получился взаимный. Мне книга с воспоминаниями самого Карузо не попадалась, но читала, будто бы в этих воспоминаниях Карузо замечает, что довелось ему слушать в Гамбургской синагоге одного необыкновенного кантора, Иосифа Розенблата. Потом они виделись в Италии. Мне уже доводилось об этом писать, но тут уместно повториться. Рассказал мне эту историю известный музыкант и теоретик музыки д-р Мордехай Соболь. Дирижер Отто Клемперер репетировал в Риме с Энрико Карузо и оркестром. Репетиция состоялась в пятницу. Он остался недоволен пением Карузо и пригласил его прийти к нему на следующий день в гостиницу, для дополнительной репетиции. Карузо говорит: «В субботу я не пою». Удивленный Клемперер: «Но ведь еврей – я, а не вы». Карузо объяснил, что по субботам он ходит в синагогу слушать канторское пение Йоселе Розенблата. Потом он и сам поёт лучше. В то время в Риме пел Розенблат. Когда же они встретятся с Карузо в Америке, их знакомство перерастет в дружбу. В семье годами хранили альбом карикатур на Карузо, подаренный самим великим певцом.

Граммофонные пластинки тоже помогали росту популярности. Слава о Йоселе Розенблате долетела до Нью-Йорка.

Американские евреи, участники проходившего в Гамбурге Сионистского конгресса (1909), приходили в синагогу послушать здешнего кантора и увезли с собой много его записей. Вскоре у Йоселе был контракт на должность главного хазана в «Оѓев Цедек» (букв. «любящий справедливость») – одну из красивейших синагог Нью-Йорка, с месячным окладом, которого до сих пор не удостаивался ни один его предшественник.

В США Розенблаты переедут в 1912-м, большой семьей, где любовь, там и дети, у них их уже семеро, а там родится и восьмой.

Либеральная Америка и тысячи беженцев из Восточной Европы – это была его публика, близкая, понятная. Он был счастлив. Вот это страна! Можно быть самим собой, никто тебе не указывает, как жить, как петь. К тому времени в Америке собралось немало талантливых канторов из разных мест России: тот же Звулун Квартин, успевший прославиться в Будапеште, и Мордехай Гершман из Вильны, и Давид Ройтман из Одессы.

           Но Йоселе Розенблат был вне конкуренции. Некоронованный король канторов! Может, еще и поэтому ему так легко было всех привечать, опекать, защищать. У Квартина первое выступление оказалось неудачным. Злые языки бросили слух, что это «ненастоящий» Квартин. Йоселе успокоил друга: пусть их! тупицы! И авторитетно объявил, что Квартин – гений! А Шмуэль Малавский, пока не встал на ноги, вместе со своим многочисленным музыкальным семейством, восемь лет столовался в доме Розенблатов, зато после смерти своего учителя оставался преданным другом и его супруги Товы и всей их семьи.

Йоселе получал большие гонорары, но петь в опере отказался («я не актер!»), хотя по тем временам тысяча долларов за одно выступление было колоссальной суммой! Еще через несколько лет за три вечера в Чикаго ему заплатят 15 тысяч долларов. Времена-то бывали разные. Велик Йоселе был в своем деле, а когда брался за чужое, за издание газеты, например, на трех языках, то очень скоро оказывался полным банкротом. И долги покрывал долгие годы, и на мели из-за разных мошенников сидел не раз. Тогда и щепетильным в выборе сцены оставаться не удавалось. Всякое бывало, и на эту тему распространяться не будем, потому что грустно. А грустного будет еще немало, потому что у всякого веселого начала бывает и печальный конец, так мир устроен.

От оперы отказался, а вот от кино отказаться не смог! Именно Йоселе Розенблат пел в первом американском звуковом фильме, который назывался «Певец джаза». Было это в 1927 году. А согласился он тогда с условием, что его самого никто не увидит, по сюжету его сын, сын кантора, становится певцом джаза. А его голос будет звучать за кадром, как он звучит на радио. Пять недель провел Йоселе Розенблат в Лос-Анджелесе, на знаменитой фирме киностудии братьев Уорнеров.

Тогда же он пожелал познакомиться с кумиром экрана Чарли Чаплиным. Чаплин откликнулся приглашением и послал за Йоселе и его супругой машину с личным шофером. Чайный стол был накрыт в роскошном парке. Они обменялись сердечными приветствиями. Настоящий Чаплин ничем не напоминал его экранного героя Чарли. Это был седеющий аристократ, мягкий, тактичный, с оксфордским шиком и произношением. Через несколько минут принесли граммофон, и Йоселе услыхал свой собственный голос. Он пел «Амар раби Элиэзер раби Ханина». Чаплин сказал: «У меня полное собрание ваших пластинок, все, что вышло до сих пор. Это настоящее сокровище. Ваш голос поддерживает меня в горестные минуты и не дает забыть о моем еврейском происхождении. Сейчас вы понимаете, почему мне так радостно принимать у себя обладателя этого голоса». Рассказал об этом раввин д-р Шмуэль Розенблат в книге об отце («Йоселе Розенблат. Повесть о его жизни», Ха-Цофе, Тель-Авив, 1961, иврит). Он пишет: «Отец навсегда запомнил эту встречу», не вдаваясь в объяснения на тему о нееврейском происхождении Чаплина. Помните «Мальчика Мотла» Шолом-Алейхема: «…мой брат спрашивает, чем так знаменит Чарли Чаплин? Пиня отвечает, что тысячу долларов в неделю не платят кому попало… – Откуда ты знаешь? Ты считал его деньги? – спрашивает Эля. Пиня говорит, что он об этом читал в газетах. – А откуда известно, что Чарли Чаплин еврей? И об этом, говорит Пиня, пишут в газетах. – А откуда это знают газеты? – Газеты знают все!..» А если всерьез, то еврейские корни начинают искать у всякого чистого «гоя», если он известный человек и с симпатией относится к евреям.

Кстати, о Шолом-Алейхеме и его любимом хазане Йоселе Розенблате. Упомянутый выше Шмуэль Малавский пережил Розенблата на полвека. Но и в старости он помнил, как, будучи совсем молодым, закончив чтение «Слихот» в своей синагоге, он спешил в синагогу «Оѓев цедек», чтобы успеть к началу вечерней литургии «Кол Нидрэй» в Йом Кипур, исполняемую Йоселе Розенблатом. Ярко освещенная синагога и вся площадь перед ней были заполнены людьми. За порядком следили полицейские. В почетной «восточной» стороне сидели писатель Шолом-Алейхем и известные театральные деятели – Яков Адлер, Борис Томашевский и Давид Кеслер. Шолом-Алейхем был чрезвычайно взволнован. После окончания молитвы он подошел к Йоселе и расцеловал его. И зять писателя Ицхак Дов Беркович рассказывал, что Шолом-Алейхем относился к кантору Розенблату с огромным уважением и любовью. В 1915 году канун Йом Кипур пришелся на 17 сентября. Шолом-Алейхем был уже очень болен и все-таки пришел в синагогу и поцеловал своего любимого хазана в последний раз…

Много необыкновенных знакомств состоялось у Розенблата в США.

Познакомиться с кантором захотел и выдающийся бас Чикагской оперы русский певец Федор Шаляпин. Иногда, при выступлениях в концертных залах, Йоселе будет включать в свой репертуар ставшую необычайно популярной в Америке песню Шаляпина «Волга-Волга, мать родная». Рядом с гигантом Шаляпиным все выглядели маленькими. Понимая это, Йоселе пошутил: мы с Шаляпиным как пальмовая ветвь и этрог, который помещается на ладони. Но когда его голос взвивался под самый купол синагоги, заполняя собой все пространство, казалось, что и ростом он становился выше. И Шаляпин любил пение Йоселе.

Пластинки Розенблата расходились миллионными тиражами, его знали уже и в Австралии и в Африке. После первых двух сборников сочиненной им музыки последовали новые. Не существует полного каталога его музыкальных произведений, и специалисты расходятся во мнениях: одни говорят, что их 180-200, другие считают, что, вместе с оригинальными аранжировками, их около 600.

Первое большое турне по Европе состоялось в 1923 году. Началось оно в Англии, в Лондоне он давал свои выступления в нескольких залах, продолжилось в Лидсе и Манчестере. Здесь через десять лет впервые выступит и совсем юный тогда 19-летний Михаил Александрович. Позднее он скажет, что учился канторскому пению по пластинкам, и в первую очередь назовет Розенблата. Оттуда путь Йоселе лежал в Германию, в Гамбург, который он оставил одиннадцать лет назад, затем Краков, Братислава, побывал и в Антверпене. Везде его встречали с почетом, в газетах публиковались восторженные отзывы.

Вторично Йоселе Розенблат отправился в Европу в 1928 году. Первый концерт состоялся в день его рождения, 9 мая, в Париже. Ему исполнилось 46 лет. Вот неполный список городов, где он пел в этот раз: Антверпен, Амстердам, Брюссель, Цюрих, Франкфурт, Гамбург, Лейпциг, Берлин, Мюнхен, Вена, и везде ему сопутствовал успех, в первую очередь, разумеется, у еврейской публики. За 15 недель он выступил в 22 городах, дав более 30 концертов. Его голос звучал и в самых крупных синагогах и в концертных залах, вмещавших до 5-6 тысяч слушателей. Вторая часть гастролей проходила уже в Восточной Европе – в Литве, Латвии и Польше. Ни местные синагоги, ни концертные залы в Вильнюсе, Каунасе, Риге, Варшаве, Белостоке, Лодзи не могли вместить всех желающих. Кое-где оставшиеся снаружи поклонники выбивали окна, чтобы только услышать его голос. Йоселе пережидал шум спокойно. Он чувствовал себя здесь как дома, здешние евреи были более теплыми, своими, и необязательно было говорить на немецком языке, все тут понимали идиш. А когда тебя понимают с полуслова, то со сцены можно и пошутить, а когда ради тебя разбивают стекла – это уже истинная, мировая слава.

Сионистские деятели удивлялись: видимо, есть некая таинственная сила в канторском пении, если ни Хаим Вейцман, ни сам Жаботинский не могли собрать таких полных залов. Розенблат и раньше, особенно после Первой мировой войны, давал немало благотворительных концертов в пользу инвалидов – жертв войны. Вернувшись в Америку с последних гастролей, он все чаще и чаще стал выступать в благотворительных вечерах в пользу Эрец-Исраэль. «Вот Квартин умный еврей, он уже там, а я дурак», – впервые в жизни Йоселе кому-то позавидовал.

Его приглашали в Южную Африку. Там была сплоченная и богатая еврейская община. Деньги бы ему не помешали, экономический кризис он ощутил остро и на самом себе. Сначала ему положили в синагоге хороший годовой оклад, а потом объявили, что платить не могут. Но в Африку он не хотел, его тянуло в Иерусалим. И тут его снова пригласили в кино. Молодой директор американо-израильской фирмы «Коль-Ор» Йосеф Фукс пришел к нему с заманчивой идеей: он собирается снимать документальную ленту об Эрец-Исраэль и приглашает уважаемого Йосефа Розенблата исполнить литургические песнопения по его выбору на фоне известных по библейским текстам исторических мест. Йоселе был взволнован: вот и исполнится его мечта! Он даже не спросил, заплатят ли ему и сколько. Вместе с женой и сыном Генри Йоселе отправился на корабле «Вулкания» из Нью-Йорка прямым рейсом в Хайфу. Было это 24 марта 1933 года.

Он влюбился в страну Израиля с первого шага по священной земле. Каждый камень, каждая тропка, каждый встреченный им человек вызывали его восторг. Кроме выступлений в качестве хазана в синагогах Иерусалима, Тель-Авива и других городов, Йоселе пел всюду, куда его приглашали.

Его слушали кибуцники из Эйн-Харод, старцы Цфата. Народный поэт Хаим-Нахман Бялик был так растроган его исполнением «Шир ѓа-Маалот», что принародно предложил написать слова на эту мелодию и принять ее в качестве гимна Израиля. Триумфально прошли выступления на Песах и Шавуот, несколько суббот подряд он пел в доме Авраама Ицхака Кука, который в то время являлся главным ашкеназским раввином Эрец-Исраэль. Они очень полюбили общество друг друга.

Он ехал сюда сниматься в фильме, и вдруг столько выступлений, и как его встречают, сколько любви и все-все тут – евреи! Поразительно! Воодушевленный увиденным и перечувствованным, Йоселе пишет в Америку, что решил остаться здесь навсегда. Вместе с хором он записался для фильма-концерта «Халом ами» («Мечта моего народа»). После участия в субботнем богослужении в иерусалимской синагоге «Хурват раби Иеѓуда» молодежь вынесла его на руках на улочки старого города. Он пел и на улице, на ступенях синагоги, и на фоне квартала Старого города.

Утром, в понедельник, съемочная группа отправилась к Мертвому морю. Снимали последние кадры. Йоселе прошел берегом реки Иордан, забрался в лодку, выпрямился. Рассвет был ослепительным. Йоселе развел руки в стороны и запел из Теѓилим (псалом 114): «Бе-цэт Исраэль ми-Мицраим» (когда народ Израиля выходил из Египта).

«И побежало море... Иордан повернул вспять, Горы плясали,… Горы, почему пляшете, словно козы, холмы – будто ягнята? Перед Господином трепещи, земля… Превращает Он скалу в озеро, кремень – в источник воды».

Благодаря этим съемкам мы можем сегодня увидеть и услышать Йоселе Розенблата на видеороликах в интернете. Это великое счастье: вот он поет на идише «Аѓейм» («Возвращайтесь домой, братья»), а на фоне плывут кадры – виды Иерусалима, и он поворачивается то влево, то вправо – не просто поет, но как будто и нам показывает город, где чувствует себя счастливым. Кажется, такого вдохновения он никогда еще не испытывал.

Закончили снимать, и по дороге в Иерусалим он смотрел на скалы, на холмы, на всю окружающую природу, вдыхал новую жизнь. И решил искупаться в Мертвом море. Вышел из воды как обновленный, и тут сердце пронзила боль. Известно, что великая радость может быть опаснее великой беды.

Его привезли в Иерусалим, врач сделал ему укол, но спустя два часа Йоселе не стало. Это было 19 июня 1933 года. Поминальное слово раввина Кука было исполнено печали, прочувствованной всем сердцем.

Съемочная группа находилась с Йоселе Розенблатом до самого конца – поэтому сохранились и кадры, где он поет, стоя в лодке на реке Иордан, будто обнимая весь мир вокруг, и огромная по тем временам процессия в 20 тысяч человек, провожавшая его в последний путь по улицам Иерусалима. Его похоронили на Масличной горе. Потом напишут, что похороны убитого в Тель-Авиве за три дня до этого известного политического и общественного деятеля Хаима Арлозорова никто не снимал, потому что единственная тогда съемочная группа находилась с хазаном Йоселе.

Поколения канторов учились и учатся у Йоселе Розенблата.

Получается, что он пел с первого и до последнего дня жизни. Его музыку исполняли Моше Кусевицкий, Ян Пирс, Бен-Цион Миллер и многие другие.

Из Краткой еврейской энциклопедии (Иерусалим, том 7, 1994):

«Розенблат обладал редчайшим по красоте и диапазону (две с половиной октавы) лирическим (по мнению некоторых, лирико-колоратурным) тенором. Его вокальная техника, владение виртуозными приемами пения, выразительность и эмоциональность исполнения считаются непревзойденными».

Сегодня в продаже имеется много дисков Йоселе Розенблата, и в его собственном исполнении, и в исполнении других канторов. Не помню ни одного концерта канторской музыки, где бы не звучали его мелодии. Кажется, что им столько же веков, сколько этим скалам по берегам Иордана и водам его…

Один из канторов объявил себя в рекламе предстоящих гастролей как «Йоселе Розенблат Третий». На вопрос: «Почему третий?» он ответил корреспонденту: «Потому что второго такого, как Йоселе, не было!»