Главная

Свежий номер  

Архив

Тематические разделы
Музыка в Израиле
Классическая музыка
Современная музыка
Исполнительское искусство
Музыкальная педагогика
Литературные приложения

Оркестры, ансамбли, музыкальные театры

Афиша

Наши авторы

 Партнёры

Контакты

 

 О ФИЛОСОФСКИХ ИНТЕРЕСАХ ПРОКОФЬЕВА: ОТ ШОПЕНГАУЭРА К ИДЕЯМ "ХРИСТИАНСКОЙ НАУКИ"

Юлия Крейнина                       

Каким нам представляется мировоззрение Прокофьева сегодня? Какими видятся нам его философские интересы, и происходила ли здесь эволюция с течением времени? Можно ли назвать композитора приверженцем определенной системы взглядов?

Первым из направлений в художественной и эстетико-философской мысли, с которым сблизился Прокофьев, был футуризм. Как известно, в первую четверть ХХ века Прокофьева часто называли футуристом – по самым разным поводам и в самом разном контексте.  Сам он против этого не возражал – во всяком случае, публично; инициатива, однако, была не его, о чем говорит запись в дневнике от 6(19) марта 1918 года: «Я, конечно, не футурист, но мне нравятся контакты с ними, да и они меня хотят считать своим»[1].

Чествование Прокофьева в качестве футуриста (для него совершенно неожиданное) состоялось всего через три дня после этой записи, 9 (22) марта 1918 года, в «Кафе поэтов». По свидетельству Василия Каменского: «Он (Прокофьев – Ю.К.) вбежал на эстраду, жарко пожал нам руки, объявил себя убежденным футуристом и сел за рояль. […] Маэстро для начала сыграл свою новую вещь «Наваждение». Блестящее исполнение, виртуозная техника, изобретательная композиция так всех захватили, что нового футуриста долго не отпускали от рояля». Одновременно, по сообщениям газет, «футуристы избрали композитора Прокофьева, которого считают «своим», в «председатели земного шара». Маяковский подарил Прокофьеву свою книгу «Война и мир» с надписью: «Председателю земного шара от секции музыки – председатель земного шара от секции поэзии»[2].

Первые контакты Прокофьева с футуристами начались тремя годами раньше: путешествуя по Италии, он присутствовал в марте 1915 года на вечере футуристов в Милане. Собрание это было устроено в салоне вождя движения – Маринетти; Дягилев, Стравинский и Прокофьев представляли на вечере российский модерн. Личное же знакомство Прокофьева с Маринетти, согласно «Дневнику», состоялось несколько раньше, при посредничестве Дягилева, в Риме. По тогдашнему впечатлению Прокофъева, глава движения был «весь огонь, крикун, болтун, человек невероятной подвижности и энергии»[3].

Вполне естественно, что молодого Прокофьева привлекла и дерзость, которую он отмечает в книге Маринетти – по его мнению, книга была сумасшедшая[4]. Не менее естественно для Прокофьева и то, что ему импонировала энергия и типично футуристический натиск Маяковского, особенно при чтении стихов – это чтение Прокофьев счел «грубоватым, но весьма убедительным»[5].

Однако что же все-таки сближало Прокофьева с футуристами? Крылось ли за его контактами с ними какое-то важное звено в его мировоззрении? Ирония, свойственная композитору, отнюдь не покидает его во время общения со сторонниками «своего» движения – еще в 1915 году он записывает в дневнике: «Футуристы страшно держались за Дягилева, потому что он был для них колоссальной рекламой, а Дягилев держался за них, потому что находил их течение свежим и любопытным, а также потому, что они всегда несли за собой шумиху. Итак, дружба была вовсю»[6].

К своей персоне Прокофьев также относится без ложного пафоса: так, приехав во Владивосток, он посещает вечер тамошних футуристов и записывает в «Дневнике»: «Они пытаются дерзать как настоящие футуристы, но вещи их довольно невинны. Я в качестве председателя земного шара, т.е. в качестве их прямого начальства, хотел подтянуть их (потому что у истинных футуристов, итальянцев, отличная дисциплина), но стоило ли?»[7].

Насколько можно судить по «Дневнику», Прокофьев не ощущал в футуризме особой глубины – его наблюдательный взгляд фиксирует прежде всего огромные амбиции приверженцев движения и их недюжинное умение привлечь к себе внимание. Общее же мнение Прокофьева о футуристах высказано в «Дневнике» сразу после памятного чествования в 1918 году в «Кафе поэтов»: «Я считаю их людьми, в которых есть свежесть и что-то интересное, хотя много грубого и бутафорского»[8].

 В те же годы, параллельно общению с футуристами – русскими и итальянскими – Прокофьев занят чтением трудов Шопенгауэра, переведенных на русский язык еще в XIX веке, начиная с 1880-х годов. Подобный контрапункт – футуризма с Шопенгауэром – поначалу кажется крайне странным. Известно, например, что вождь футуризма Маринетти высказывался о Шопенгауэре весьма критически и однозначно противопоставлял его позицию идеям своего движения: «Наш искренний оптимизм полярно противоположен пессимизму Шопенгауэра – этого полного горечи философа, который так часто вручал нам искусительный философский револьвер, чтобы убить наше глубокое отвращение к любви – Любви с большой буквы»[9].

Пессимизм Шопенгауэра был, конечно, вполне очевиден для Прокофьева уже в его юные годы. Впервые имя немецкого философа возникает в «Автобиографии»,  в передаче разговора с Максом Шмидтхофом весной 1909 года.  К тому времени Прокофьев уже знал от родителей – и сообщил их мнение Максу - что «прочесть Шопенгауэра значит принять холодную ванну пессимизма». «Я принял эту ванну два года назад, - сказал Макс (ему понравилось выражение «принять ванну»), – но все-таки нашел на дне немало блестящего ума»[10].

Пожалуй, нечто подобное можно сказать и о Прокофьеве.  Знакомство его с Шопенгауэром началось вполне непритязательно – с чтения «Афоризмов житейской мудрости» вместе с Борисом Вериным (об этом свидетельствует запись в «Дневнике» от сентября 1916 года). Но уже в мае 1917 года Прокофьев читает немецкого философа не только один, но и намеренно полностью уединившись в Саблино - «на ферме», как он пишет в «Дневнике». И неожиданно в его душе происходит переворот: «Шопенгауэровская проповедь одиночества пришлась мне, такому  общительному человеку, неожиданно по душе. Конечно, абсолютного одиночества я не перенес бы, но этого и не требовал в моем возрасте Шопенгауэр»[11].

В последующие недели, месяцы и годы увлечение Шопенгауэром лишь усиливается: «Четырнадцатого (мая – Ю.К.) я приехал на дачу и опять погрузился в музыкальные занятия, зеленые прогулки и чтение Шопенгауэра. Его «Афоризмы житейской мудрости», «Парерга» и «Паралипомена» я читаю второй раз, отчеркиваю карандашом и не могу от них оторваться»[12]. В том же мае месяце 1917 года, во время поездке по Волге,  Каме и Вишере, главным чтением Прокофьева оставались «Парерга» и «Паралипомена».

И тут происходит нечто уникальное, своего рода прозрение. Прокофьев приходит к совершенно новой для него жизненной философии – благодаря Шопенгауэру! «Для меня это чтение Шопенгауэра имело огромное значение» – пишет композитор в «Дневнике». – «Это даже этап в моей жизни. Ибо я теперь твердо и сознательно стоял на ногах, обретши удивительное и совершеннейшее равновесие, которого мне до сих пор не доставало, хотя я это и не сознавал. Сколько раз мне Макс Шмидтгоф четыре-пять лет тому назад советовал прочесть эти сочинения, но я, услышав откуда-то, что Шопенгауэр безнадежно пессимистичен, боялся взяться за них. Теперь, правда, я еще не прочел главных его творений – эффект получился как раз обратный: я как-то ясней и сознательней стал смотреть на все явления, больше ценить и радоваться данному мне, а также достаточно вник и принял одно развитое им правило древних: не требовать экстра-счастья, а считать за счастье отсутствие печального и то, что больше – считать приятной неожиданностью (как их много тогда будет!) – чтобы сразу сделаться вдвое счастливее!»[13].

Пережив этот счастливый момент нового понимания жизни, Прокофьев не оставляет  чтения книг любимого философа – снова расположившись на даче, в июне 1917 года он начинает чтение главного труда Шопенгауэра «Мир как воля и представление». Однако чтение пришлось прервать – как записано в «Дневнике», «…с первых же страниц Шопенгауэр выругал меня невеждой и запретил читать себя дальше, пока я не ознакомлюсь с Кантом и «Четверичным корнем». Я решил отложить «Мир как волю» (раз сам автор запрещает ее читать) и взял «Четверичный корень закона достаточного основания» как предварительную книгу к ней»[14]. И действительно, Прокофьев прочел и «Четверичный корень», и Канта – и лишь потом принялся за «Волю». Книга была с ним и в июне 1918 года – Прокофьев читал ее в Японии, по дороге в Америку. Пессимизма Шопенгауэра, однако, композитор не приемлет – даже и дочитав «Волю» до конца.

На тот момент, Прокофьев обрел в Шопенгауэре некоего «учителя жизни», давшего ему, вопреки его ожиданиям, базисную психологическую установку на душевное равновесие. «Мир душевный и сознание счастья дал мне Шопенгауэр своими истинами: не гонись за счастьем – стремись к беспечальному. Сколько возможностей сулит эта истина! И человеку, признавшему ее, воплотившемуся в нее, сколько восхитительных неожиданностей готовит жизнь!» – записывает в «Дневнике» композитор в сентябре 1917 года[15].

Сегодня можно утверждать с уверенностью, что установка, предложенная философом, действительно смягчает неизбежные жизненные стрессы, в том числе самый разрушительный из них (по утверждению Ганса Селье, создателя теории стресса) – стресс рухнувшей надежды. Тот подход к жизни, который Прокофьев нашел в философии Шопенгауэра, помогал не питать чрезмерных надежд и тем самым сохранять ясность ума – даже и в обстановке, тому мало способствующей.[16] Картина же мира, созданная футуристами, с ее сумасшедшей агрессивностью и экзальтацией воли, явно не отвечала духовным потребностям Прокофьева.

В 1924 году, в Париже, в жизнь Прокофьева и его семьи входит «Christian Science» («Христианская наука») американское духовное учение, созданное Мэри Бэкер Эдди (1821-1910).[17] После знакомства с «Дневником» становится очевидным, что Прокофьев искал в идеях «Христианской науки» прежде всего помощи в периоды болезни – будь то невралгия, боль физическая, или депрессия, боль душевная. Однако примечательно, что большинство недомоганий Прокофьева относились к так называемым психосоматическим явлениям –  то есть к ситуациям, когда физические проявления болезни вызваны нервным стрессом. Среди таких недомоганий в 1926 году были «“блохи” на руках, вдруг расплывшиеся в большие красные пятна – весьма некстати перед концертами, где все смотрят на руки, и перед всякими reception (официальными приемами – Ю.К.), где будут shake hands (рукопожатия – Ю.К.[18].

Лечение Прокофьева у практиков «Христианской науки» было довольно-таки успешным – и головные боли, и страх перед выступлениями, и прочие недуги проявляли себя куда реже и беспокоили его значительно меньше. Описания визитов композитора к практикам  учения, присутствующие в «Дневнике», содержат довольно подробную картину их методики. Никакого гипноза, или внушения под гипнозом, или физического контакта, прикосновения к пациенту – главным считается усвоение и принятие основных идей «Христианской науки». Читая книги и беседуя с практиками учения, пациент приходит к правильной оценке того, что он наблюдает – опираясь при этом на принципы  «Христианской науки», согласно которой «…человек есть отражение Божье, и как таковое не должен страдать; когда же он забывает об этом, то естественно встречается со страданиями».[19]

Далее – если пациент принял общую концепцию – происходит нечто вроде рациональной психотерапии, производимой практиком «Христианской науки»; на этом этапе обсуждаются конкретные проблемы пациента и путь к их разрешению. Позже пациент закрепляет верную оценку своей ситуации, повторяя основные формулы самовнушения, например, «у меня нет страха, нет невралгии, нет сыпи на руках, “и я знаю это”» – эти формулы Прокофьев должен был повторять по совету Klein, с которым встречался в 1926 году.[20]  Тем самым к рациональной психотерапии добавлялись  и приемы аутогенной тренировки.

Однако Прокофьев четко осознавал, что одной аутогенной тренировки для излечения недостаточно[21] – начать следует с перемены в мировоззрении, то есть с понимания и осознанного применения идей «Христианской науки». Десятилетием раньше, Прокофьев с энтузиазмом принял идеи Шопенгауэра о способе достичь психологического равновесия – но немецкий философ не предлагал практических путей к его достижению. Учение же «Христианской науки» удачно сочетало в себе как философско-религиозную концепцию, так и практические методики для улучшения психофизического состояния.

Выбор именно такого пути к исцелению уже сам по себе говорит о философском складе ума Прокофьева – ума, устремленного к истине о жизни. Именно эта истина – точнее говоря, истинная, достоверная в его представлении картина мира – становится для Прокофьева также и инструментом к исцелению от самых разных недомоганий.

Прокофьева нередко называли – и продолжают называть до наших дней – прагматиком, а его подход к действительности – прагматическим[22]. Это определение можно принять, если иметь в виду, что прагматизм – это не только бытующее определение сугубо практического подхода к жизни, но и весьма влиятельное и многогранное философское учение. Вспомним, что прагматизм (гр. pragma—дело, действие) видит наиболее яркое проявление человеческой сущности в действии, и ценность или отсутствие ценности мышления ставит в зависимость от того, претворяется ли оно в действии, в жизненной практике.  Однако куда более существенно в контексте данной статьи нечто иное: на ранней стадии прагматизма, американский философ Чарльз Пирс (1839-1914) определяет понятие истины как ясное, отчетливое, неопровержимое на данной стадии познания (в отличие от последующего прагматизма, определяющего истину как полезное, выгодное).

Возможно, что в своем отношении к идеям «Христианской науки» Прокофьев и был отчасти прагматиком – но прагматиком именно в духе Пирса, прагматиком, жаждущем истины[23]. Да, Прокофьев стремился выразить себя прежде всего в деятельности, а не в теоретизировании, но в то же время его энергичный ум искал приемлемой для него философской базы для понимания действительности – и такую базу композитор нашел в идеях «Христианской науки».                                                                                                                                                                                             

Тот путь, который Прокофьев прошел в своих философских исканиях,  во многом определялся особенностями его личности и его основными жизненными принципами. Прежде всего, его всегда отличала серьезность и основательность – он целенаправленно обращался в первую очередь к первоисточникам, будь то Маринетти, Шопенгауэр или труды идеологов «Christian Science». 

Вторым его свойством была избирательность – Прокофьев всюду и всегда находил важное и близкое именно для него, причем важное именно в данный момент. Так, в футуризме его привлекала неистовая энергия, порожденная желанием творить новую реальность, материальную и духовную, в Шопенгауэре – жизненная и житейская мудрость, которую Прокофьев воспринял как совет философа снизить уровень ожиданий (как сказали бы психологи в наши дни), в «Christian Science» – близкая ему концепция мироустройства как отражения высшей, духовной реальности[24], и в дополнение к общей концепции – конкретные «инструменты» для поддержания сбалансированного состояния духа.

Третьим и, может быть, важнейшим свойством Прокофьва всегда оставалась внутренняя независимость. Возможно, именно поэтому он никогда не увлекался чьими-либо идеями до такой степени, чтобы полностью идентифицировать себя  с определенным направлением.

В интервью 1918 года для журнала «The Musical Observer»  Прокофьев говорит о своей позиции в присущем ему стиле – конкретно, энергично и без всякого жеманства:                        

«Я всегда чувствовал потребность мыслить независимо и следовать моим собственным идеям. Я всегда конфликтовал со своими профессорами в Консерватории, поскольку никогда не хотел что-либо делать только потому, что так требовали правила […] И я без смущения признаю, что я, в сущности, ученик моих собственных идей.»[25]

Видимо, философские штудии Прокофьева были для него поиском идей, которые он мог принять и в результате приятия ощутить их своими собственными. Только так он мог превратить теоретическое знание в жизненную практику – что было и оставалось его задачей на протяжении всей его сознательной жизни.


[1] Сергей Прокофьев. Дневник. Т.1. Париж. 2002. С. 690. В дальнейшем – Дневник, с указанием тома.

[2] Крусанов А.В. Русский авангард 1907-1932. Исторический обзор. Том 2. Книга 1. С. 320-321.

[3] Дневник. Т.1. С. 555.

[4] Там же.

[5] Там же. С. 650.

[6] Там же. С. 555.

[7] Дневник. Т.1. С. 704.

[8] Там же. С. 691.

[9] Цит. по книге: Sartini Blum, Cinzia. The Other Modernism.  F.T. Marinetti’s Futurist Fiction of Power. University of California Press. 1996. P. 17.

[10] С.С.Прокофьев. Автобиография.  Москва. Издательский дом «Классика XXI», 2007. С. 374.

[11] Дневник. Т.1. С. 650.

[12] Там же. С. 652.

[13] Там же. С. 654.

[14] Там же. С. 657.

[15] Там же. С. 671.

[16] Интересное совпадение: в книге известного американского психотерапевта Ирвина Ялома  «Шопенгауэр как лекарство» (русский перевод: Москва. Эксмо. 2010) описывается схожий случай исцеления пациента благодаря его знакоству с философией Шопенгауэра.

[17] Важные сведения о об отношении Прокофьева к учению «Христианской науки» содержатся, помимо «Дневника», в статье М. Рахмановой «Прокофьев и Christian Science» (Сергей Прокофьев. К 110-летию со дня рождения. Письма, Воспоминания, Статьи. Москва. Государственный центральный музей музыкальной культуры имени Глинки. 2001. С. 246-254), в нескольких публикациях Н. Савкиной, в том числе в ее статье «The Significance of Christian Science in Prokofiev’s Life and Work» (Three Oranges: The Journal of Serge Prokofiev Foundation 10. November 2005), в очерке Л. Ботштейна «Beyond Death and Evil: Prokofiev’s Spirituality and Christian Science» (Sergey Prokofiev and his World, ed. by Simon Morrison. Prinston University Press, 2008. P. 530-561), а также в книге И. Вишневецкого «Сергей Прокофьев» (Москва. Молодая Гвардия. 2009).

[18] Дневник. Т.2. С. 366-367.

[19] Там же. С. 265.

[20] Там же. С. 367.

[21] Примечательно, что популярное в 1920-е годы учение Эмиля Куэ, одного из основателей метода аутогенной тренировки, Прокофьев считал намного уступающим по своему эффекту системе «Христианской науки» (см. Дневник. Т.2. С. 394).

[22] В этой связи, особый интерес представляет мнение старшего сына Прокофьева, Святослава: «Christian Science являлась для Прокофьева прагматической верой, которая могла помочь бороться со злом и болезнями. Христианская наука интересовала его как своего рода психотерапия или самовнушение для излечения от тех недугов, которые могли бы мешать его творческой жизни – от различных болезней, депрессий или, например, страха перед очередным выступлением на концерте» (из письма Святослава Прокофьева к Игорю Вишневецкому, опубликованного в журнале Музыкальная академия, 2000 № 2, с. 183).

 

[23] Само собой разумеется, что речь идет не о влиянии на Прокофьева идей Пирса, а о сходстве в их понимании истины.

[24]  Характерное для Прокофьева рассуждение: «Когда я думал о Бетховене, мне пришла в голову замечательная иллюстрация к тому, чему учит Christian Science; именно, что только духом, не органами чувств, можем мы познавать настоящее, истинное. Бетховен сочинял гениальную музыку и играл ее окружающим. У них былм отличные уши, но они не понимали того, что играл им этот глухой чудак, и думали, что он играет нелепость, потому что он глух. И что же? – глухой человек слышал красоту не ушами, но духовным путем, а люди с острым слухом слушали всеми ушами – и не слышали ее…» (Дневник.  Т. 2. С. 434).

[25] Sergei Prokofiev. Materials. Articles. Interviews. Compiled by Vladimir Blok. Moscow . Progress Publishers. P. 27.  В сноске указано: «Retranslated from Russian». Формулировку Прокофьева – «ученик собственных идей» – использовал в своих произведениях писатель Сергей Довлатов, всю жизнь мечтавший быть именно «учеником собственных идей».