Главная

№30 (ноябрь 2011)  

Архив

Тематические разделы
Музыка в Израиле
Классическая музыка
Современная музыка
Исполнительское искусство
Музыкальная педагогика
Литературные приложения

Оркестры, ансамбли, музыкальные театры

Афиша

Наши авторы

 Партнёры

Контакты

 

Приложение

МУЗЫКА ОТРЕЧЕНИЯ

Ирина Юрова

Дима говорил громко, чтобы его слышали соседи по коммуналке:

- Мам, спасибо! Я тороплюсь, поем в школе!

Он уверенно набивал ранец книгами. Немного подумав, он подошел к старому серванту и взял с полки томик со стихами поэтов серебряного века. Мама когда-то любила его пролистать перед сном. Он равнодушно засунул книгу в ранец.

- Мам, я после школы пойду на музыку, а потом зайду к Герману, ладно?!

Тишину никто больше не прерывал. В углу на покосившемся грязном диване что-то шевельнулось и замерло.

- Пока-пока, мам! Я пошел!

Дима выбежал из комнаты. Слава богу, в коридоре никого не было. Во дворе он накинул капюшон на голову и пошел спокойным шагом по неровной мостовой. Перед школой ему нужно было зайти в «Букинист». Старая книжная лавка на углу улицы всегда выручала его, но сегодня он увидел, что все книги в ней лежали сваленными в кучу.

- Нет, Димочка. Сегодня у нас переучет. Приходи завтра, - шепнула товаровед. Худенькая женщина в очках, закутанная в шаль, смотрела на мальчика с искренним сожалением.

- Как… завтра?! – опешил Дима, - Почему Вы вчера мне не сказали: я б больше сдал?

- Мы сами о проверке не знали. Слушай, а что там у тебя? – она наклонилась к нему, стараясь загородить от снующего по залу начальства.

- Вот. Стихи, - Дима показал книгу.

- Какое прекрасное издание! – мгновенно умилилась товаровед, - А давай я сама у тебя его куплю?

- Конечно! – обрадовался Димка, - Сколько дадите?

- Держи 50 рублей, - товаровед поправила очки и нашарила в кармане юбки смятую банкноту.

- Спасибо! – у мальчишки загорелись глаза. Он выхватил деньги и, задержав на секунду взгляд на старинных часах, выскочил из магазина. Товаровед подождала, пока он скроется из виду, и бросила только что купленную книгу в общую кучу.


                В школе Дима откровенно скучал. Поэтому конец школьного дня был встречен им с радостью, – он шел на музыку! Его музыкальным инструментом было пианино. Многие говорят, что класс фортепиано – не мужское занятие, но Дмитрий твердо знал, что это неправда. Он часто представлял себя за настоящим роялем в элегантном черном костюме, как его руки порхают по клавишам, заставляя слушателей погружаться в музыку - величественную, легкую и прекрасную. Надежда Михайловна считала его перспективным, и это окрыляло Диму: он жил от похвалы до похвалы.

- Дима, мягче, мягче… Смотри, как кисть кладешь. Не бей по клавишам! Это «Лунная серенада», лунный свет, проникающий в листву… В нем — нежность и сострадание!

Впереди был зачетный концерт. Дима старался. У него в программе были произведения Бетховена и Моцарта. Перед занятием чувствовалась дрожь в руках, однако он отлично усвоил, как справиться с этой слабостью. Дима покупал батончик гематогена в аптеке и съедал его прямо на пороге аудитории, пока раздевался. Сейчас пальцы еще неповоротливы, но еще пару минут, – и он совсем разогреется.

- Хорошо. Уже лучше. Вот видишь! – утешалась Надежда Михайловна.

Немного тревожно Дима ожидал конца занятия, ведь ему придется что-то говорить об оплате уроков. Прошлый месяц он оплатил полными собраниями сочинений Маяковского и Дюма, а теперь у него не осталось таких многотомных изданий. Он рассчитывал продать мамину золотую цепочку с кулоном. Его беспокоило то, что в ломбарде у него знакомых не было, и они могли не принять цепочку у малолетки. Выходить за бутылками он боялся и стеснялся, хотя знал, что многие так делают.

- Молодец, Дима! Я в тебе не сомневалась!.. Напомни маме оплатить следующий месяц, хорошо?

- Конечно, - сказал Дима, одеваясь. Голос его стал немного хриплым, как будто только начал ломаться.


                Дома он стал копаться в маминых вещах. Он не ждал ее рано, поэтому залез целиком в кладовку. Вышвырнув старый хлам, Дима ничего не нашел. На глаза попалось мамино платье в горошек, от которого веяло ностальгией и нафталином. Оно было сравнительно чистым, так как мать его уже давно не могла надеть. Дима встал на табурет и начал шарить на шкафу. Кроме вековой пыли там расположились трупики комаров и вязкая паутина. Он качнулся на стуле, и его взгляд скользнул на стол. На залитой бурой жидкостью поверхности письменного стола валялся раскрытый черный бархатный футляр. К горлу подкатил ком, и Дима спустился, чтобы утвердиться в своем фатальном разочаровании. Цепочки в футляре не было!

- Нет! Не-ет, - Дима тихо заплакал. Им завладело полное отчаяние. Какое-то время он ходил по комнате с пустым футляром в руках и по-щенячьи скулил. Темные силы явно загоняли его в угол и наслаждались детской беспомощностью и бесправностью. Он пытался взять себя в руки, старался думать о музыке, но тут же вспоминал, что ему нечем платить за занятия. Книги были его последним спасением, потому что мать тогда до них еще не добралась. Она начала с золота. И теперь у них нет ни книг, ни золота!

За дверью раздалось невнятное шуршание. Кто-то хаотично царапал ключом замок.

- Мамочка! – зареванный Дима поплелся к двери. Когда он открыл ее, в комнату просочилась бледная бесполая тень:

- Химоська… Химоська. Это мама присла, - женщина сипло икнула и свалилась в вытащенное Димой накануне тряпье из кладовки.

- Мам, у нас деньги есть?! – безнадежно спросил Дима, - Ты цепочку продала?!

- Сепоську продала, - она со свистом вздохнула и обмякла, поджав под себя ноги, - А денезек неть.

- Мам! – Дима ждал такого ответа, вдыхая терпкий запах перегара, окутавшего его, но все равно возмутился. Он ведь должен был возмутиться. Голод - не самая большая проблема. Даже музыка отходила на задний план по сравнению с тем, что его ожидало. Он мысленно видел, как к ним приходят судебные приставы, как он собирает вещи, как уезжает в интернат… туда, где он никого не знает, где все чужое, и где, возможно, нет пианино... Ему было горько. Правда, злости и обиды на мать он не чувствовал совершенно.

А она постепенно засыпала, не меняя позы. Во сне она иногда произносила бессмысленные фразы и ворчала, когда до нее доносились голоса соседей. Немытые волосы падали на ее желатиновое лицо как трухлявый занавес на давно забытую сцену.

Дима сидел, и его взгляд бездумно буравил желтоватую подушку. Он рос с ней, у него не было никого ближе… Что-то же случилось? Он подошел к кровати и взял в руки старую подушку – просто так, от нечего делать: она была еще мягкая, с мелкими цветочками, в оборванных местами кружевах. Он попробовал представить, что она – его мать. Не в том смысле, что она выглядит как мать, а что именно эта подушка и есть его настоящая мать. Он обнял ее, и вдруг какая-то незримая плотина обрушилась в нем. Он сжимал подушку и плакал, гладил кружева на ней, он говорил ей, что любит ее и будет всегда о ней хорошо заботиться. Цветочки и кружавчики: когда-то на ней было уютно, чисто, мягко и тепло. Это стало таким важным для него. В этот момент подушка была его настоящей матерью… Наконец, через несколько минут он опомнился и решился. Он вышел в коридор, чтобы позвонить.

- Тетя Люда, здравствуйте! Это Дима. Знаете, я хотел к Вам приехать ненадолго… Да, со Светой повидаться хотел! Можно?.. Нет, она не возражает. Понимаете, у нее сейчас много работы: она взяла ночные смены. Да… выкручиваемся без отца. А что делать?!! Спасибо! Я завтра приеду, да? Ага… Смотрите, может я Вам помогу чем-нибудь… ну, по хозяйству. А что Вы смеетесь?! Лишние руки… Тоже хочет на пианино? А я могу ее поучить! Спасибо, спасибо. Да, буду. Пока!

Дима повесил трубку. Ему не хотелось идти в комнату и смотреть на мать. Света, его кузина, завидовала, что он играет на пианино, а она нет. Надо же! Ему завидуют. Как странно! Дима сглотнул. Он тихо прошмыгнул в свою комнату, чтобы собрать вещи на завтра. Завтра он не пойдет в школу, он поедет в тете Люде. У него осталась двадцатка, и он возьмет пару изданий Бродского. Ему должно хватить… в один конец.


               Рано утром Дима вытащил пару пакетиков дешевой вермишели и положил на стол, чтобы мать их нашла. Он спрятал бутылки за шкаф, вынул книги из серванта, сложил их стопкой на тумбе и на огрызке тетрадной бумаги написал имя товароведа и расценки «Букиниста». Совсем мелко он подписал, что поехал в гости к тете. Оглядевшись, Дима стал собирать мусор, включая тряпки из кладовой, банки с сомнительным содержимым, объедки, которыми побрезговали бы собаки... Получился огромный пакет бесценных, по нынешнему мнению матери, вещей.

Потом Димка сидел и смотрел, как она неуклюже разлеглась на полу, как некрасива, как не похожа на ту женщину, которую он всегда вспоминал, когда произносилось слово «мама»… Он слышал, как она храпит, и питал этими звуками свое отвращение. Он перестал ее чувствовать, словно там лежала не мать, и даже не человек, а какое-то… пальто, что-то неживое, ничто. Он не стал затаскивать ее на постель как делал обычно.

Когда он вышел, мать еще спала.


                Тетя Люда встретила его на заиндевевшей платформе. Она была искренне рада ему: бесконечно хвасталась своими сапогами, подагрой, долгими командировками мужа, глупыми соседями по участку, купленным для Светы пианино… Она была очень говорливой, и это нравилось Диме. Во-первых, у него не было сил говорить, а во-вторых, он ощущал себя снова включенным в какую-то жизнь. Все сплетни и пересуды казались ему безусловно милыми и прекрасными. Он делал удивленный вид, живо вникал в каждую мелочь и стремился изо всех нравиться Люде и Свете. Отец Светы все еще был в отъезде. Три дня Дима развлекал дам, которые сначала пригласили его на три дня, а потом на неделю. Еще через неделю роскошного Диминого пребывания в гостях позвонили мамины соседи. Трубку взяла тетя Люда:

- Здравствуйте! А! Зинаида Павловна!.. А что с ней? Она заболела?.. Что?!! Как умерла?! Какой цирроз?!! Да что Вы… Это… это правда?! Да, Димочка у нас. Конечно! Спасибо… Когда?.. Мы уже едем.

Она повернулась к Диме, который собирал планшет:

- Твоя мама умерла, - у нее были испуганные полные слез глаза.

- Я так и понял, - холодно ответил Дима. Его голос был ниже, чем обычно, он был угрюм, но совсем не казался удивленным. Люда подумала, что это очень странно: она впервые заподозрила, что с Димой что-то не так… в нем что-то неправильно. Позже она отбросила эту унизительную, с ее точки зрения, мысль: «Он взрослый… и такой мужественный!».


                 С момента похорон прошло совсем немного времени. Он не думал, что черный костюм так быстро пригодится снова и совсем по другому случаю.

- Дима, выходи, не волнуйся, - Надежда Михайловна ласково подтолкнула его к сцене.

Он пошел к роялю прямым шагом. Зал был полон, в первых рядах сидела комиссия, демонстрируя налет скуки и легкого пренебрежения. Дима поднял крышку инструмента. Какие-то секунды он мысленно нащупывал себя в пространстве актового зала. Ему казалось, что все, что он сейчас сделает, будет неправильно: он совершит грубые ошибки, сломает рояль, опозорится на весь зал, упадет со стула… Где-то в средних рядах тетя Люда и Света болели за него. От волнения он не мог сосредоточиться. Тогда Дима представил перед собой ноты: они суетились перед глазами, как черные точки. Он стал разминать руки, и ему вспомнился гематоген. В это момент музыка вылилась из него сама, словно он неожиданно переполнился ею до краев. В этом было что-то пугающее и болезненное для него: его душу рвало этой музыкой, опустошая какие-то дебри сознания, памяти, чувств. Она как брага волнами разливалась по всему его телу. Легкие прыжки Моцартовского гения несли его вдаль, руки тянули куда-то, а тело не могло сопротивляться. К голове подступила дурманящая легкость, и он растворился, как будто обессилeл от тяжкого приступа. Чем меньше он присутствовал в реальности этого зала, тем легче давалась ему музыка. Впрочем, у него было такое чувство, что не он играет музыку, а она – его. Словно паразит моцартовские аккорды завладели им: он совсем незаученно выкручивал руки и созерцал себя на сцене откуда-то сверху, с потолка. Оттуда же он видел и то, что играл. Он смутно и отстраненно удивился, что эта музыка совсем не такая, какой слышится вблизи и видится в нотах. Страшная и стремительная, она уносила его душу кубарем в бездну, и не поддаться ей не было сил.

Когда музыка закончилась так же неожиданно, как и началась, он встал, как робот поклонился и сошел со сцены. Надежда Михайловна вытирала глаза уголком носового платка. Тетя Люда, вбежавшая за кулисы, радостно хлопала в ладоши и пихала ему в руки алую гвоздику с темной окантовкой:

- Твоя мама могла бы тобой гордиться! – она не унималась любоваться на Димку, словно чем больше слов она успеет сказать, тем скорее он поверит в свой успех, - Ты такой молодец! Вся комиссия в шоке! Они шептались, что ты – виртуоз! Я все слышала! Я тебе такое расскажу!..

Димка приходил в себя постепенно. Ему почудилось, что он кошмарно провалился. Ему не верилось, что ему аплодируют искренне, - он ловил в зале признаки обмана. В комиссии кто-то встал, зал истерически пульсировал… Неожиданно ком подкатил к горлу, и он разрыдался.

- Да что ты, что ты! – тараторила Людмила. Она подумала, что он плачет от счастья, и не слышала, как он проглатывает со слезами «Я виноват!», «Я так виноват!..»…


                Утром тетя Люда кормила вернувшегося мужа обильным завтраком.

- Я тебе говорила, что Димка первое место занял? Недаром мы купили ему рояль. А ты сомневался!

- Что-то не так с этим мальцом, - пробасил муж, отламывая от батона, - Надо его доктору показать.

- Ну чего ты хочешь от сироты?! – возмутилась тетя Люда, - Он же мать потерял совсем недавно!

- И все равно, - не лады с ним! Посмотри сама, как он спит, – он почему-то махнул рукой в сторону гостиной, - …будто бредит.

Людмила раздраженно хлопнула полотенцем о край стола, но все-таки пошла проверить Димку. И правда, - он спал не в кровати. Он лежал прямо на рояле. Его худое лицо ничего не выражало, правая рука покоилась на животе, и пальцы на ней едва заметно шевелились, видимо, перебирая быстрые аккорды. Под головой была смятая старая подушка в мелкий цветочек, - единственное, что он забрал из проданной новыми опекунами комнаты.

В этот миг Диме снилось, что он идет с мамой в «Букинист» и покупает новые ноты. Мама молодая, на ней платье в горошек. Добрая товаровед выдает на выбор много нот, но во всех - только один и тот же «Реквием». Он не хочет его покупать и говорит, что «Реквием» ему еще сложен, а мама его уговаривает все-таки попробовать. И действительно, - тогда он садится за неизвестно откуда взявшийся инструмент и наигрывает эту вещь легко и свободно.

- Бедный, - прошептала Люда и взяла с кровати одеяло, чтобы накрыть Димку. Погладив его по голове, она поняла, что в нем есть что-то совсем незнакомое ей. Раньше, когда не видела его спящим, она этого не замечала. А теперь ее мысли крутились вокруг его неожиданного приезда. Не желая долго размышлять по этому поводу, Людмила решила, что мальчика все-таки стоит показать невропатологу. Она тихо вышла, бросив еще один пристальный взгляд на него через стеклянную дверь.

На черном фоне крышки истощенная фигура мальчика почти светилась. Пальцы Димы слегка подрагивали, а на бледном отрешенном лице зияла странная пустота чувств.

Людмиле показалось, что эта музыка, как невидимый вампир, пожирает его изнутри.

http://www.feona.ru/index.php?page=music