Главная

№43 (январь 2014)  

Архив

Тематические разделы

Музыка в Израиле
Классическая музыка
Современная музыка
Исполнительское искусство Музыкальная педагогика
Литературные приложения

Оркестры, ансамбли, музыкальные театры

Афиша

Наши авторы

 Партнёры

Контакты

 

Публикуется впервые

СЛАДКОЕ БРЕМЯ ИРИНЫ МАНУКЯН

Памяти композитора

Марина Чистова

Мои воспоминания о композиторе И. Манукян достаточно скромные, но я всё же написала их по просьбе её дочери. И ещё потому, что мне кажется необходимым запечатлеть некоторые черты характера и личности этого замечательного музыканта, общение с которым было очень важно для меня, а возможно, будет интересно для тех, кто не был с ней знаком. И, как случается, я оценила всю уникальность этого общения уже после смерти композитора.

Биография Ирины Манукян не богата событиями. Родилась в 1948 году в Москве, окончила Гнесинское училище как композитор и пианист, а затем с отличием Московскую консерваторию. Работала в лаборатории Д. Кабалевского по подготовке музыкальной программы и хрестоматии для общеобразовательных школ, потом – и до конца жизни  - преподавала в детской музыкальной школе, автор экспериментальной программы для юных композиторов и других педагогических работ. Многие её ученики стали профессионалами: она находила индивидуальный подход к каждому, участвовала в их судьбе вплоть до самой смерти.  

Произведения Манукян – симфонии, концерты, сюиты, оратории, кантаты, камерная музыка – исполнялись с неизменным успехом большими мастерами; она была дипломантом международного конкурса композиторов в Токио. Многие из её сочинений изданы в России и за рубежом, существуют и их грамзаписи. Скончалась Манукян в возрасте 56 лет в самом расцвете творческих сил.

Я познакомилась с Ириной Эдуардовной случайно. Это было зимой 1998 года на так называемом кустовом концерте фортепианных отделов музыкальных школ Москвы в ДМШ им. Дунаевского, где мы с учениками представляли нашу школу – играли моё сочинение и ансамблевые переложения. На этом же концерте исполнялись две части из сюиты И. Манукян «Впечатления» для фортепианного ансамбля – «Восточная мелодия» и «Праздничные колокола». Я хорошо помню свои впечатления от услышанного: ощущение праздника, света, энтузиазм маленьких пианистов, увлечённо исполнявших мастерски написанные, полные ярких образов, пьесы. Я набралась смелости, после концерта поздравила Ирину Эдуардовну с успехом и попросила о консультации. Она сразу же согласилась и дала мне свой телефон. Это было удивительно! Я не ожидала, что известный композитор найдёт время для встречи. Меня поразили тогда её необыкновенная открытость, отзывчивость и доброжелательность: красивая яркая женщина с солнечной улыбкой и с отсутствием какого-либо превосходства в манере общения – такой я запомнила Манукян.

Собственно, общались мы в основном по телефону, личных встреч было всего две. Обе были в школе Дунаевского, где Ирина Эдуардовна преподавала композицию и фортепиано. Я пришла к ней в класс робкой ученицей, а ушла окрылённая поддержкой и вниманием. Она встретила меня такой же своей солнечной улыбкой, расспросила про мой путь в музыке, потом поставила мои ноты и стала играть, по ходу оценивая материал, давая советы и отмечая положительные моменты. Это было живое общение творческих людей, несмотря на разницу в возрасте и положении. Манукян предложила взять ноты домой, чтобы посмотреть подробнее, – этого я никак не предполагала! Потом она с удовольствием рассказывала о своих учениках, об их успехах, о наиболее талантливых из них, и было ясно, что композитор относится к преподаванию не формально, а с большой ответственностью. Хотя не все музыканты с удовольствием совмещают творчество или исполнительство с педагогикой, для этого нужны дополнительные время и силы, ну и педагогический талант, конечно. Позже я узнала о работах И. Манукян по дидактике и психологическим аспектам формирования юных композиторов. Свои педагогические принципы Ирина Эдуардовна выработала на практике, и педагогическая деятельность композитора была необычайно плодотворна. А её бережное, тактичное и внимательное отношении к начинающим авторам я испытала на себе.

Вошла её ученица, и я увидела, с каким восторгом и уважением она смотрела на своего Учителя. Они общались, как друзья.

Когда мы договаривались по телефону о следующей встрече, Ирина Эдуардовна сказала, что подробно успела посмотреть только две части моего сочинения, и что есть замечания, которые надо разобрать у неё в классе. На мой осторожный вопрос о третьей части воскликнула: «Ну, там вообще!..» «Что?..» – испугалась я и поняла, что после «ну, там…» должно было следовать «всё плохо», «никуда не годится» и т.п. В конце концов, она просто могла сказать: «Знаете, у меня нет времени ковыряться в ваших опусах, извините, всего доброго!» И была бы совершенно права. Но она только сдержанно заметила: «Ну, там гораздо больше проблем!» И опять пригласила меня к себе на работу. То есть на урок. Вспоминаю сейчас этот эпизод и как будто слышу это её такое непосредственное: «Ну, там вообще!..»

Я пришла, и она снова села играть (а играла Ирина Эдуардовна очень эмоционально, заинтересованно, выделяя понравившиеся эпизоды, мотивы), сразу же анализировала, предлагала варианты. Я прислушивалась к замечаниям, но позволяла себе при этом спорить. Нет, это она позволяла мне с ней не соглашаться! Вновь поразили необыкновенная тактичность, внимательность и интеллигентность. В современном обществе эти качества большая редкость, они становятся почти атавизмами.

Потом опять была живая беседа. Вот тогда первый раз Ирина Эдуардовна посетовала на обстоятельства нашей так изменившейся жизни, новые «свободные» условия, в которых оказались музыканты, в частности, композиторы, вынужденные сами пристраивать свои сочинения, договариваться, просить, унижаться, ведь всё в стране стало по-другому, и культура не нужна государству... А потом вдруг спросила о моих планах. Намерение сочинить произведение для флейты, органа и виолончели привело её в восторг: «О, это очень интересное сочетание!» Неожиданно предложила написать что-то небольшое для детского фортепианного сборника, который должен был выйти по линии городского методического кабинета. Я, совершенно ошарашенная, сказала, что попробую. Всячески поблагодарив Ирину Эдуардовну за помощь, я поспешила уйти, чтобы не утомлять её после долгого преподавательского дня.

Я написала пьесы быстро, но сообщила об этом только через несколько месяцев, – как и у многих моих друзей музыкантов, творческие идеи и планы пропадали в водовороте стремительно меняющейся действительности. Я ожидала, что в ответ на извинения, Манукян выскажет мне своё удивление, неодобрение или что-нибудь в этом роде, ну и «до свидания». Но Ирина Эдуардовна с грустью сказала, что я не опоздала, так как сборник не выйдет, что-то не стыкуется. Чувствовалось, что ситуация эта ей неприятна; к моему стыду она сама извинилась и опять поделилась со мной некоторыми обстоятельствами. Это были всё те же знаки той реальности, к которой она никак не могла привыкнуть и с ней смириться. Наперекор новым «рыночным» отношениям Манукян могла помочь просто так, кому-то позвонить, кого-то попросить, если это касалось творчества, музыки, которой она жила и которой служила всю жизнь. Так же просто она пыталась помочь и мне и предложила проконсультироваться для решения принципиальной практической проблемы у одного известного композитора, с которым у неё в то время были натянутые отношения, но она, тем не менее, договорилась. Я позвонила и сразу почувствовала разницу: за формальной доброжелательностью слышалось превосходство и равнодушие...

Жизнь закрутила совсем не творческими делами, поэтому я возобновила контакты с Манукян только спустя долгое время. Позвонив ей, я не ожидала, что она меня вспомнит. Но она вспомнила и опять с большим интересом расспросила про мои дела. Так началось наше довольно продолжительное общение по телефону: Ирина Эдуардовна делилась со мной своими мыслями о творчестве, о музыке, интересовалась новыми музыкальными издательствами и журналами, говорила, что не может сориентироваться в непривычных условиях теперь такой чужой жизни. Это была не жалоба, нет! Ирина Эдуардовна Манукян была исключительно мужественным человеком и при этом стояла в стороне от суетливой борьбы за «место под солнцем», борьбы, в которую многие музыканты втянулись, следуя жёстким правилам конкуренции. А какая может быть конкуренция между настоящим талантом и ремесленником?! Впрочем, достойное место в культуре нашей страны у композитора Манукян уже было – она создала прекрасные творения, а служенье муз не терпит суеты

«Потом всё встанет на свои места», - так она говорила. …Конечно, хотелось бы, чтобы чаще исполняли и издавали. Но Министерство культуры больше не покупает у авторов новые сочинения, Союз композиторов тоже стал другим, издательства, оркестры бедствуют – у государства нет денег… Мы все помним это безвременье, оно затронуло и сломало многих музыкантов, но я не предполагала тогда, что уже состоявшиеся в искусстве большие мастера также испытывают подобные трудности. «Сейчас издавать ноты стало проблемой, а просить, унижаться не хочется». Ирина Манукян никогда не умела просить. Она просто сочиняла музыку, которую с удовольствием исполняли. Да, её новое симфоническое произведение было принято с большим успехом, только не у нас, а в Австрии. Всё это известный композитор говорила мне, малознакомому автору. Я была поражена её откровенностью и поняла, что передо мной искренний, ранимый, глубоко чувствующий человек, остро переживающий как свои проблемы, мешающие творчеству, так и большую беду, случившуюся с музыкальным искусством нашей страны.

Конечно, Манукян откровенно говорила о волнующих её вещах со своими друзьями, родными. Но мне дорого то, что и со мной тоже. Так часто бывает, случайному знакомому иногда поверяют очень личные переживания… Голос у Ирины Эдуардовны был уставший, печальный, не её голос. Она оживлялась только тогда, когда говорила о музыке. А я словно исполняла роль «эфирного приёмника», слушающего и запоминающего интонации, мысли. И, погружаясь в то время, я будто слышу этот голос – то мягкий и тихий, то радостный. Он остался во мне как звучащий образ, как остаётся всё бывшее в нашем мире пространства-времени, и продолжает быть...

«…И лучше работается ночью, когда ничто не отвлекает…» На это моё замечание Ирина Эдуардовна ответила: «Да, вы знаете, я иногда пишу ночью! А вообще у меня бывает так: приходит вдруг какая-то интонация, мотив, музыкальная мысль, которую надо срочно записать… иду записываю, потому что это может уйти, забыться. Потом, удовлетворённая, ложусь спать. Утром смотрю, играю и прихожу в ужас – звучит совсем не то, что представлялось! Переделываю. Некоторое время проходит, материал отлежится, опять играю, – и, знаете, ничего, оказывается вполне прилично!» Я без смущения обрадовалась совпадению «методов». Известно, что процесс сочинения у творческих людей часто проходит сходно, но меня уже в который раз поразило тогда, как просто и с какой непосредственностью большой музыкант делится своим сокровенным со мной, с какой скромностью говорит о своей музыке без всякого намёка на тщеславие! Я спросила, нет ли у неё хорошего переписчика, ведь по рукописи исполнителям неудобно играть. На это Ирина Эдуардовна сказала: «Это очень дорого. Я всегда переписывала сама. – (У Манукян был каллиграфический нотный почерк). – А теперь сама научилась набирать ноты на компьютере». Последняя фраза прозвучала с ноткой гордости. В то время я ещё не приобрела компьютер и была поражена, предполагая, какой это тяжёлый труд, ведь овладение компьютерными программами дано не каждому.

Говоря о современной музыке, Ирина Эдуардовна как-то заметила, что очень легко можно проверить, написал ты нечто стоящее или нет: «Нужно только поставить это рядом с чем-то классическим». Как известно, она с благоговением относилась к классике и опиралась в творчестве и педагогике на традицию. «Когда современное произведение звучит перед, а лучше после классического, сразу ясно, кто есть кто». На мой естественный и наглый вопрос Ирина Эдуардовна просто ответила: «Да, я проверила это и на себе». Она привела несколько примеров и рассказала ещё раз про успешные премьеры своих симфонических опусов в Австрии, где они исполнялись между знаменитыми классическими сочинениями. Сказала, что принимали очень хорошо, что она довольна, но очень волновалась, как это будет, но «представляете, прозвучало! И слушалось вполне прилично, не было контраста, как это часто бывает с современными произведениями!»

Невольно вспоминаешь вечный спор о серьёзной и лёгкой музыке, о классике и авангарде, о музыке «хорошей» и «плохой». Но история показывает нам всегда один и тот же критерий в искусстве: талантливое, настоящее остаётся, всё остальное со временем отсеивается, как сквозь сито. И складывается это настоящее из творений разных эпох и стилей, но обязательно объединённых непреходящими человеческими ценностями, составляя «золотой запас» культуры. При этом путь, который проходит искусство в своём развитии можно уподобить реке, сохраняющей своё русло неизменным, а всё крайнее – «рукава», «заводи», «омуты» – остаётся в стороне. Другими словами, новое, так или иначе, должно быть связано с традиционным, иначе у него нет будущего. Связь времён. Такого мнения была Ирина Эдуардовна Манукян. И её произведения, несомненно, будут жить в полноводной реке отечественной музыки.

Узнав о том, что у меня был неудачный опыт по части контактов с одной зарубежной общественной музыкальной организацией, Ирина Эдуардовна поведала мне похожую историю о написании ею сочинения для конкретных исполнителей. Хорошо помню её восклицание: «Представляете, а они даже не ответили!» Всегда очень неприятно, когда тебя подводят, но это особенно болезненно для людей творческих, которые вкладывают в свои произведения эмоции, мысли, нервы, «открывая дверь» в святая святых – в свою душу. Ещё она тогда сказала, что создание произведения похоже на рождение ребёнка, который должен жить и развиваться (исполняться!), и очень грустно, если он оказывается никому не нужен…

Так случилось и в последний год её жизни.

Однажды она позвонила мне с просьбой помочь в исполнении её вокального цикла для двух женских голосов «Сладкое бремя» на стихи Нины Габриэлян. У поэтессы намечался авторский юбилейный вечер, и этот цикл должен был войти в программу. Ирина Эдуардовна просила кого-то, но то ли не нашла, то ли ей отказали. Я договорилась со своей знакомой певицей, и та поехала к Манукян за нотами.

Впечатление от встречи у певицы было неоднозначное, она сказала, что композитор играла и говорила как-то странно. Это было более чем непонятно, ведь Ирина Эдуардовна очень хорошо владела фортепиано. Когда я позвонила Манукян сообщить, что мы уже учим произведение, она сказала, что теперь неважно себя чувствует и просит извинения. «Руки меня не слушались, такого со мной никогда не было!» Потом, позже, когда уже поставили страшный диагноз, объяснила: «Теперь я понимаю, почему я тогда не могла ничего показать!..» Она также рассказала мне, что если бы не её хорошая знакомая, которая пригласила к ней опытного врача, всё могло бы закончиться очень быстро, потому как сначала медики не обнаружили ничего опасного. Болезнь пришла настолько неожиданно, что она говорила о своём состоянии, как о неприятном недоразумении. Она была полна сил, надежды и хотела жить.

Как мне кажется, именно в то время композитору было очень важно, чтобы вокальный цикл «Сладкое бремя» прозвучал. Это сочинение создавалось для сестёр Лисициан, но исполнено ими не было, а к моменту подготовки нашего выступления дуэт уже давно перестал выступать. Разовое исполнение десятилетней давности другим составом, видимо, не совсем удовлетворило композитора, поэтому по вопросу трактовки нам никто не мог помочь.

Было очень трудно найти вторую певицу, потому что вокальные партии цикла оказались достаточно сложными, а хорошее меццо всегда проблема. Когда я рассказала, что случилось с композитором, и надо обязательно выступить, вариант был, наконец, найден.

В процесс обсуждения нашего участия в вечере Н. Габриэлян вмешалась «новая реальность», а именно вопрос гонораров за предстоящее выступление.  Впрочем, Ирина Эдуардовна, когда предлагала мне исполнить «Сладкое бремя», специально указала на это обстоятельство, так как знала моё сложное материальное положение и сочувствовала ему. Мне было неудобно: в коммерции я отсталый человек, особенно если это касается отношений между коллегами, но композитор убедила меня не стесняться. Однако я всё же решила, что обсуждать финансовую тему буду только для певиц. Я чувствовала себя крайне неловко, выполняя роль посредника, непросто было и Габриэлян, ведь организация её юбилейного вечера зависела от администрации зала, с одной стороны, и от исполнителей, с другой. Само по себе, в идеале, это событие для автора должно быть праздником, однако зачастую именно на него ложатся все хлопоты и волнения, связанные с подготовкой, создавая большое нервное напряжение.

Вернусь к рассказу. Цикл показался мне, безусловно, интересным, но я находилась во временном цейтноте и, к сожалению, не смогла тогда оценить это произведение по достоинству, поэтому учила его чисто пианистически – так часто бывает у исполнителей, которым надо быстро освоить нотный текст нового, как правило, неизвестного сочинения. Я надеялась, что на совместных репетициях всё прояснится. А Ирина Эдуардовна беспокоилась, как у меня получится трудный технический номер, говорила, что «там не всё удобно», что непросто и в ансамблевом отношении; я уточняла темп и учила «технику», не желая разочаровать композитора. Впрочем, показавшееся трудным на первый взгляд произведение оказалось написанным ясно и понятно, я бы сказала строго, почти аскетично, а музыкально-выразительные средства выбраны удивительно точно и в необходимых пропорциях: ничего лишнего, никакой «воды». При этом все технические проблемы фортепианной партии решались очень просто и «ложились в руку», то есть её, фортепианную партию, никак нельзя было назвать непианистичной, о чём я и сообщила Ирине Эдуардовне. «Правда? Ну, я очень рада!» – Композитор несколько оживилась, но всё равно голос был усталый и какой-то отрешённый. Она плохо себя чувствовала, но всё же собиралась прийти на репетицию.

Не случилось ни репетиции, ни самого выступления. Неожиданно позвонила Габриэлян, страшно огорчённая, и сообщила, что авторского вечера не будет – тяжело заболела её мать, и к тому же в зале, который ей предложили для вечера, плохой инструмент. Нину Михайловну было жаль, но я не поняла тогда, что это означало для композитора в тот её последний год… И сейчас, спустя много лет, я ясно вижу некий роковой, мистический случай: мать Нины Габриэлян скончалась через неделю после Манукян. Смерть безжалостно вторглась в музыку и поэзию, не дав осуществиться творческим планам. Может быть, потому, что в произведении косвенно присутствует эта тема? Да и почти во всей музыке композитора – драматическое, глубоко философское видение мира, чувство времени, дыхание запредельного?..

Но сама композитор восприняла грустную новость относительно спокойно, даже как-то отстранённо. Она была, видимо, в том состоянии, когда земная суета уже не волнует, и силы есть только на изнуряющую борьбу с болезнью. Я спросила, надо ли срочно вернуть ей ноты (это была копия рукописи), но Ирина Эдуардовна сказала, что у неё есть ещё, и «как-нибудь потом…». Она, видимо, не хотела, чтобы её видели в тяжёлом физическом состоянии. Точно не помню, но, по-моему, это были последние слова, которые я от неё слышала. И тоже как-то абстрактно представляла себе это «потом»: когда-нибудь где-нибудь потом исполним… В своей семье я была свидетелем такого же ухода близкого человека, и знаю, что пока он жив, хотя очевиден трагический конец, родные и друзья никогда до конца не осознают весь ужас происходящего и надеются на чудо. Это в природе человека, которому всегда тяжело мириться со смертью, особенно с преждевременной…

Некоторое время спустя в журнале «Музыкант-классик» вышла статья к юбилею И. Э. Манукян и интервью с композитором в связи с присуждением ей звания Заслуженного деятеля искусств РФ. В другом номере была статья о моём авторском вечере. Когда я приехала за своим журналом, вызвалась передать несколько экземпляров с юбилейной статьёй для Манукян. Я была рада, что могу хоть чем-то быть полезной. Как я уже говорила, с Ириной Эдуардовной я больше не разговаривала, ей это было трудно, а к телефону подходил её муж – Роберт Арамович Ашинянц. С этим удивительным человеком, учёным и музыкантом, личностью, несомненно, выдающегося масштаба и таланта, у меня было два телефонных разговора и одна встреча. Но могла ли я тогда предположить, что это всё? И как мы можем знать? И если бы знать! Но на самом деле людям дано это сверхчувствование. И я корю себя за то, что была недостаточно внимательна в той трагической ситуации ухода, которая происходила у меня на глазах. Человеческая беспечность оборачивается потом болью о невозвратимом. А может, это была защитная реакция, чтобы отдалиться, отодвинуть от себя страшную черту, продлить жизнь в самой жизни?..

Вероятно, ещё и поэтому я отказалась написать некролог или что-то в этом роде по просьбе редактора одного журнала. И я не была настолько близко знакома с Манукян и считала, что это должны делать её друзья и коллеги.

Р. А. Ашинянц пережил жену всего на четыре года. Он так и не смог смириться с потерей, но успел сделать два воистину бесценных подарка – осуществил издание вокальных циклов И. Манукян («Лирика» и «Сладкое бремя») и написал монографию о её жизни и творчестве.

Еще до болезни Ирины Эдуардовны бывало, что я звонила, и Роберт Арамович снимал трубку. Для меня это было всегда непросто, её супруг производил впечатление человека строгого, мне казалось, что он неохотно зовёт жену к телефону, оберегая от лишних разговоров. Во всяком случае, тональность их голосов была тогда совершенно разная. Но когда я позвонила по поводу журнала, то поразилась перемене тона: голос у него был глухой, безучастный. Узнав о публикации, сразу оживился – очень хотел порадовать её статьёй. При этом он сам вызвался подъехать за журналами ко мне на работу. Я никогда не забуду этой короткой встречи.

В класс, в котором я занималась с учениками, тихо открыв дверь, осторожно заглянули. Я не знала Ашинянца в лицо и поэтому не сразу догадалась, что это он, ведь во время занятий студенты часто заглядывают или заходят. Но это было очень тактичное заглядывание. Он вошёл и оказался скромным, невысоким худощавым человеком, совсем не таким, каким я его себе представляла при общении по телефону – представительным статным мужчиной с внешностью и манерами профессора. Я взяла журналы, и мы вышли в коридор; он торопился, мы на пару минут зашли в курилку. За короткое время разговора с Робертом Арамовичем передо мной открылась вся бездна трагедии. Он смотрел куда-то сквозь меня своими большими, очерченными синими кругами, глазами, чёрными от горя, в которых стояла боль не утихающая, безысходность; взгляд был потерянный, лицо выражало крайнюю усталость, говорил он тихо. …На лечение нужны большие деньги, пришлось многое продать, а надежды на новый метод не оправдались, но он всё-таки ещё раз повезёт туда жену и не знает, как довезёт, и что всё зря... Впечатление было такое, будто человек действовал как-то машинально, автоматически, и понятно, что он сделал всё, что мог, но ещё надеялся на чудо. Слушать было тяжело. Ашинянц поблагодарил меня за журналы и ушёл. Этого человека я тоже больше никогда не увижу…

Те, кого мы называем «сильными мира сего», уходят, творцы остаются, они – самая большая драгоценность, элита, золотой фонд нации. Будучи на одном из концертов памяти И.Э. Манукян, организуемых её дочерью Майей Ашинянц, я была потрясена тем, что великолепная музыка, которая должна войти в репертуар лучших исполнителей, звучит только «по случаю»! На том же вечере мне подарили уникальную книгу – «Сладкое бремя» – о композиторе Ирине Манукян, написанную её мужем Р. А. Ашинянцем. Дизайн книги и работы по вёрстке сделаны Майей Ашинянц: запечатлеть на бумаге творческий портрет своей матери была её идея. Роберт Арамович проделал колоссальную работу, в предисловии он сравнил это со «вторым проживанием жизни». (Занимаясь архивом своего недавно умершего отца, композитора Михаила Чистова, я поняла, как это тяжело.) Книга поразила меня во всех смыслах – это глубокий историко-музыковедческий труд с прекрасно подобранными фотографиями, документами и музыкальными примерами, включая даже целиком неизданные сочинения, и диск с записями композитора. Там же напечатаны замечательные теоретические труды И. Манукян по вопросам преподавания композиции, также не изданные при жизни. Написанная блестящим литературным языком, книга насыщена событиями и портретами, содержанием не описательным, но полемическим, живым, раскрывая тонко и бережно яркий образ главной героини. И в ней всё те же размышления: о проблемах культуры в нашей стране и общих мировых тенденциях, о новых условиях и новых отношениях музыкантов, о традиции и связи времён, о бесценном даре творчества – словно продолжение диалога с другом и женой – переданных остро и горячо, часто афористично, вызывая невольное желание цитировать, потому что всё созвучно и понятно. Монография читается как увлекательное художественное произведение, где каждая строчка освещена любовью и безмерным уважением автора к музыканту и человеку Ирине Манукян, которую он считал своим музыкальным наставником. Книга удивительна ещё и тем, что написана не профессиональным музыкантом, но думаю, не всякий профессионал смог бы так писать о музыке. И ещё в ней выдержки из последнего интервью И. Манукян, того самого, напечатанного в журнале «Музыкант-классик». Я рада, что успела передать автору эти журналы…

У меня есть эта книга – «Сладкое бремя» – и копия рукописи вокального цикла «Сладкое бремя». Случайно ли такое совпадение?

В книге дан подробный, очень интересный разбор этого цикла, как и почти всех других произведений. Анализ каждого потрясает высочайшим профессионализмом и проникновением в существо композиторского замысла. Неудивительно, ведь Роберт Арамович рассказывает о творениях дорогого ему человека, близкого по духу и мировосприятию. Поэтому опишу только свои личные впечатления – то, что услышала.

Должна сказать, что я вошла в музыкальное пространство вокального цикла не сразу. Более того, сначала музыка просто не «подпускала» к себе, я не понимала, почему идея произведения воплощена в двухголосном звучании. Зачем это раздвоение? Но Манукян писала конкретно для сестёр Лисициан, с которыми её связывало давнее творческое сотрудничество, и это сочинение для двух женских голосов было последним её подарком знаменитому вокальному дуэту. Композитор блестяще решила эту музыкальную задачу в предыдущих опусах, мастерски воплотила и в этом. И позже, выгрываясь, вслушиваясь в музыку цикла и пропевая внутренне вокальные партии, я открыла особый мир этого произведения и поняла его драматургию, воплощённую именно в сочетании и неразрывной связи трёх равноправных музыкальных линий.

Композиторы идут разным путём при работе с поэтическим текстом. Двухголосное звучание в цикле «Сладкое бремя», с одной стороны, усиливает передачу одного состояния, образа, с другой – меццо, будто «тень», следует за «главной героиней» – сопрано. Низкий голос оппонирует, вступает в диалог, можно даже говорить о тёмном (меццо) и светлом (сопрано) началах; композитор также нередко прибегает к приёму «эхо», что напоминает комментарии хора в древнегреческих трагедиях. Но это всё равно внутренний диалог самого автора, его сомнения и размышления – ещё и поэтому, наверное, выбран дуэт. Для других исполнителей (или исполнителя) вокальный цикл, возможно, получился бы иным. Но, так или иначе, он всё равно был бы «выстрадан», как написал о нём автор книги. И не потому, что это последнее камерное сочинение композитора для вокального дуэта. Как мне кажется, оно же и наиболее личное её произведение, написанное от лица женщины-творца, отражающее её судьбу, взаимосвязь и конфликтность внешнего и внутреннего, искания творческой личности.

Но Манукян в своих произведениях, как правило, выходит за рамки лирики, насыщая их характерностью, эпико-драматическим содержанием, и всегда помещает эмоциональное в чёткие рационально выстроенные структуры. Так и в этом цикле – связь времён и обращение к национальным истокам, как к началу; «духи предков» в пугающих видениях; поиск нового, неизбежность и драматизм ухода в большой, полный опасностей мир – вечный вопрос о выборе пути, порой невыносимо тяжёлого, «отягощённого» чудным даром уникальной творческой души, осознание её самоценности и высокой миссии созидания, назначенной не каждому… «Это сладкое бремя душа» – по словам первого номера названо всё произведение. Я понимаю теперь, как это точно, и почему так же названа книга. И выбранные композитором замечательные стихи Нины Михайловны Габриэлян удивительно складываются в цикл, выстроенный архитектурно точно, цельно, стройно. Номера поражают законченностью, лаконичностью и в тоже время многомерностью: это объёмные музыкально-драматические картины с яркими зримыми образами, выписанными рельефно, будто кистью живописца (Габриэлян впоследствии стала также и замечательным художником!), тонкой, хрупкой лирикой, где авторская исповедальная интонация соединена с национальным колоритом так, что концептуально идея цикла поднимается до общих философских вопросов, и где субъективное женское становится объективным. И, несмотря на то, что эмоционально музыка скорее закрыта и сдержанно трагична, – даже в быстрых драматических частях энергия управляема и сжата, как в пружине, – сам цикл разомкнут и будто обращён в бесконечность. Финальный номер («Я возвожу не храм, но лишь ступени») – итог размышлений о жизненном и творческом пути, о сотворении вновь, мудрая и тихая проповедь бессмертия творческой души…

Создание цикла «Сладкое бремя» для мировой вокальной литературы, конечно, «значимое событие», по выражению автора книги. Но, к сожалению, это замечательное произведение не исполнялось в концертах и не было оценено современниками.

…«Не тороплюсь, оно само придёт... Всё это будет, будет...» – эти строки из последней части цикла созвучны тем словам Манукян: «всё встанет на свои места». Творец в своих созданиях нередко впереди времени и даже порой самого себя. Я играю это произведение, и его энергетика, строгость, чистота и пронзительность интонаций впервые за многие годы вызывают у меня слёзы. Спасибо Вам, Ирина Эдуардовна! Многие Ваши произведения имеют сильное воздействие, но написанное Вашей рукой у меня только одно, и поэтому к нему особое отношение. Это бесценный подарок. Я играю и чувствую некую мистическую связь с Вами, чувствую живое дыхание в каждой ноте, и нет случайных, каждая на своём месте – услышана и запечатлена. Но на бумаге музыка мертва, как пластинка на полке, и только исполняемая оживает и говорит с вами голосом создателя. Время само выберет, и музыка Ирины Манукян будет звучать и жить в исполнителях и слушателях. И полетит сквозь пространство звуковая «голограмма» композитора, и откликнется в чей-то мятущейся душе, и кто-то лучше поймёт себя и свой путь, и «бремя» жизни и творчества покажутся ему не такими тяжёлыми, а муки – сладкими.

.