Главная

№ 50 (март 2015)  

Архив

Тематические разделы

Музыка в Израиле
Классическая музыка
Современная музыка
Исполнительское искусство Музыкальная педагогика
Литературные приложения
Видеотека

Оркестры, ансамбли, музыкальные театры

Афиша

Наши авторы

 Партнёры

Контакты

 

БОРИС ЛЕВЕНБЕРГ: МУЗЫКАЛЬНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

К 65-летию композитора

Борис Турчинский

 В Израиле не так уж и много авторов, пишущих для духовых инструментов, но о них стоит рассказать. О Борисе Пиговате, например, с которым мы уже много лет работаем в консерватории Петах-Тиквы, я рассказывал в очерке «Вслушиваясь в его музыку». И в памяти всплыло вдруг имя композитора Бориса Левенберга… Да, именно о нем я должен написать! – подумалось сразу.

С Борисом Левенбергом мы знакомы давно. Часто получаю от него произведения для кларнета и саксофона, некоторые с успехом исполняются моими учениками. В youtube периодически слушаю его музыку. Мне в ней нравится оптимизм, радость – именно такой сам автор и в жизни.

Итак, кто он, наш новый герой?

Строки биографии

Борис Левенберг – член союза композиторов СССР с 1978 года, с 1990 года – член Союза композиторов России. Член Союза композиторов Израиля.

Родился в 1950-м в семье военнослужащего в Сибири, в селе Даурия Борзинского района Читинской области. Помните, одноименный фильм о тех местах?

В 1956-м году семья переехала на Украину, в город Умань Черкасской области.

Начальное музыкальное образование Борис получил в Уманской музыкальной школе по классу скрипки (1957-1964 гг). С 1964-го по 1968-й учился в Уманском музыкальном училище по классу скрипки, и затем на теоретическом отделении. Музыку начал сочинять в 17-летнем возрасте. В 1967 году брал уроки композиции у киевского композитора Ю.Я. Ищенко (ныне он профессор Киевской музыкальной академии).

В 1968 году переехал в Россию, в Ростов-на-Дону, где поступил на композиторский факультет Ростовского музыкально-педагогического института (ныне Ростовская государственная консерватория имени С.В.Рахманинова), где учился в классе профессоров Б.И. Зейдмана и Л.П. Клиничева.

По окончании института в 1973 году несколько месяцев работал по распределению в Орле заведующим музыкальной частью орловского драматического театра. Затем, после службы в Советской Армии, вернулся в Ростов-на-Дону, где жил и работал до 1990 года.

С 1975 по 1983 год занимал должность ответственного секретаря ростовской организации Союза композиторов РСФСР. Активно занимался композиторской, педагогической, просветительской и лекторской деятельностью в области музыки и кино. Ряд лет был председателем лекторского совета Ростовского Дома кино.

С 1983 по 1989 год работал заведующим музыкальной частью ростовского ТЮЗа. Написал музыку к 11 драматическим спектаклям, из которых наиболее заметными были «Пролетарская мельница счастья» по пьесе В.Мережко и «Щелкунчик» по сказке Гоффмана.

В 1990 году Борис Левенберг переехал на постоянное место жительства в Израиль, где продолжил композиторскую и педагогическую деятельность. В списке его сочинений – симфониетта, поэма для симфонического оркестра, скрипичный концерт, оркестровые сюиты, струнные квартеты, камерные ансамбли с участием кларнета и саксофона, произведения для духового оркестра и др. Его сочинения и аранжировки исполнялись в Австрии, Германии, Израиле, России, в Украине, США и других странах.

Прелюдия

- Борис может, начнем с твоих регалий? – обращаюсь я к товарищу и коллеге, принимаясь за интервью.

- Регалий у меня нет (явно скромничает). В ряде конкурсов участвовал, но никогда не побеждал. В смысле, не занимал призовых мест с 1-го по 3-е. Но я еще с российских времен заметил, что нередко мои произведения, которые я представлял на эти конкурсы, потом неоднократно звучали (по инициативе разных музыкантов), а вот сочинения лауреатов этих конкурсов – далеко не всегда… В израильском конкурсе на лучший марш я попал в число 11-ти финалистов, сочинения которых исполнялись «живьем» на конкурсе. Мой марш играли и играют многие оркестры в Израиле и не только.

Мне приятно осознавать, что я порой как бы представлял Израиль за рубежом. Моё наиболее исполняемое сочинение «Хасидская сцена (Кадиш и Танец)» звучало в Киеве на концерте известного израильского музыканта-флейтиста Анатолия Когана, посвященном 20-летию восстановления дипломатических отношений между Украиной и Израилем.

А еще, думаю и уверен, что регалии любого композитора – это доброе и заинтересованное отношение музыкантов к его музыке. Когда музыка живет своей, не зависимой от автора жизнью. Когда её не надо толкать и «проталкивать»...

- Я периодически «ныряю» в «Google» в поиске «следов Левенберга» и нередко нахожу, где и когда играют мою музыку, - рассказывает Борис Левенберг. Нет у меня никаких связей с итальянским военным Римским духовым оркестром аэронавтики. Однако же, как приятно было найти в youtube великолепное исполнение этим оркестром моего марша[1]. Жаль, что они поставили его с купюрами…

Никогда не встречался с замечательными болгарскими музыкантами пианисткой Фанни Куцаровой и кларнетистом Венчиславом Трифоновым. В интернете нашел их великолепное исполнение моей сюиты «Синдерелла»[2]. Сюита шла в программе с Шуманом и Альбинони. Впоследствии я связался с музыкантами и был очень обрадован письмом Фанни Куцаровой, где она пишет: «Мы с моим партнером Венчиславом были буквально очарованы Вашей Сюитой «Смндерелла», которая получила в нашей программе больше всех аплодисментов».

- Борис, первое произведение, после которого «я открыл тебя», это как раз и был «Кадиш и Танец» в исполнение Анатолия Когана, в сопровождении органа. Скажу честно, меня оно потрясло. Даже если бы ты в жизни написал только это произведение, этого было бы достаточно, чтобы увековечить твое имя в творчестве. Но у тебя, конечно, есть и много других прекрасных произведений, а сколько из них еще ждут своего времени! Пойдем, однако, в нашей беседе дальше.

- В концерте израильской музыки на фестивале в Беверли Хиллз Бразилии, в Сан Пауло, на концерте еврейской и израильской музыки исполнялись мои произведения. Кстати, программы этих концертов составлялись самими музыкантами и устроителями фестивалей. Если бы это делал израильский Союз композиторов (членом которого я состою), то шансов попасть туда у меня наверняка не было бы. Это я без обид. Я в Союзе не бываю и не тусуюсь. Нет на это времени, да, честно говоря, нет и желания…

Новая жизнь в Израиле: две смешные истории

- Борис, а как тебя принял Израиль?

- Я расскажу тебе на этот счет две смешные истории. В 1990 году моя семья совершила «внезапную модуляцию» и очутилась в Израиле. Огромная давка «Большой алии» и все её трудности… Иврит учил весело и легко. Вообще люблю языки. Всю жизнь читаю по-английски. В СССР самостоятельно выучился читать по-польски – были хорошие книги, которые не переводили на русский язык. И журналы со статьями о современной музыке. Польша была посвободнее…

Параллельно с ульпаном, где учился, во второй половине дня работал грузчиком на строительном складе. За 6 шекелей в час! Затем пошел через пару месяцев на повышение – меня взяли в магазин «Михлель» при хайфском университете. Понравилось им, как я говорю на иврите. За день до увольнения хозяин строительного склада Йоси спросил меня, правда ли, как он слышал, что я по своей специальности композитор? Тогда я на следующий день принес и подарил ему для его девочек кассету с записями моей театральной музыки к детским спектаклям.

Жена Йоси преподавала в ульпане иврит у моих приятелей, и она им рассказала, как в тот вечер Йоси места себе не находил и все спрашивал – до какой жизни дошел Израиль, если такой человек, как Борис, у меня на складе дрова таскал?!

В университетском магазине «Михлель» я продержался недолго. Когда выяснилось, что говорю я хорошо, а пишу, увы, на иврите плохо и неграмотно, меня уволили. Нашел объявление о том, что требуется ночной сторож-вахтёр в научно исследовательский Институт морей и озер. Прошел несколько весьма серьезных интервью и был принят туда на работу.

Нас было трое репатриантов, стороживших по очереди. Один – специалист по крупным электрическим сетям в Сибири, второй – компьютерщик. И я – композитор…

Однажды компьютерщик ночью заснул, не проверил вовремя насос, качающий воду из моря в аквариумы с подопытными рыбами, и насос сгорел. Его уволили. И вот вызывает меня начальник хозчасти института Авнер Бен-Нун, брат героя Израиля, создателя военного флота Йохая Бен-Нуна, и говорит: «Мы этого мамзера (сукин сын) увольняем. И мы очень довольны твоей добросовестной работой. Может быть, на освободившееся место ты порекомендуешь кого-либо из твоих друзей? Может, есть ещё один композитор?!». Мной был рекомендован и был принят на работу сосед-врач, ещё одного композитора в сторожа я не нашёл…

Дирижер, скрипач и замечательный педагог  Евгений Аптер, как и я, репатриировался в Израиль в 90-м году. В начале нашей абсорбции он организовал оркестр из репатриантов. И однажды, зная мой большой российский опыт, попросил перед одним из первых концертов этого коллектива выступить на 10 минут с музыковедческим вступительным словом. На иврите! А я всего три месяца в Израиле…

Впрочем, для начинающего, я был весьма продвинут в языке. И я соглашаюсь. И составляю на русском это вступительное слово. Сын друзей переводит мне это на иврит. И я записываю этот иврит русскими буквами! И долго репетирую… Настал день «икс». Клуб в Хайфе. Полный зал народу. Я выхожу и успешно читаю свое вступительное слово. И в конце – допускаю фатальную ошибку! По лекторской давней российской привычке спрашиваю: «Есть вопросы?». И тут с ужасом понимаю, что если сейчас начнут на иврите задавать вопросы, я их не пойму… Катастрофа неминуема!... Но вдруг из зала раздаётся один единственный вопрос: «Уляй ата яхоль берусит?» (может, ты можешь по-русски?).

Оказалось, что в зале сидели сплошь такие же, как и мы, репатрианты, не владеющие ивритом! И я с удовольствием всё повторил для них по-русски!

Сочинение в еврейском стиле

Читатель уже, наверное, заметил, что Борис Левенберг великолепно владеет словом. Он хороший рассказчик. Поэтому не станем пока отвлекать его вопросами, послушаем его рассказ дальше.

- Во время первой «войны в заливе» Америки с Хусейном в 1991 году, я ездил (с противогазом под мышкой) в Тель-Авив на собеседование с двумя крупными (и очень хорошими!) израильскими композиторами Марком Копытманом и Цви Авни. Это было сделано по инициативе министерства абсорбции, у них значилось, что я композитор. Я показал в министерстве ряд своих сочинений.

В результате министерство абсорбции, то есть, нашего устройства в Израиле, назначило мне стипендию на несколько лет – 3 тысячи шекелей. Неплохие по тем временам деньги! Да даже и по сегодняшним – не самые скромные. Но я должен был сам найти себе место профессиональной работы, куда в счет моей зарплаты будет перечисляться эта стипендия.

Такое место я нашёл – Хайфскую консерваторию имени Рубина. Также меня отправили параллельно работать в Хайфский юношеский симфонический оркестр, где меня обязали делать в счет этой стипендии аранжировки им, писать оригинальную музыку и преподавать сольфеджио. Этот оркестр первым в Израиле заиграл мою музыку.

…Именно дирижер и руководитель этого юношеского оркестра Элиэзер Хахити подтолкнул меня к созданию симфонической Сюиты на темы хасидских песен. Так я стал изучать хасидский мелос.

Элиэзер заказал мне сочинение в еврейском стиле для исполнения в Вене на музыкальном фестивале в 1997-м году. Так родился «Кадиш и Танец» – самое исполняемое мое сочинение, посвящённое памяти отца. На сегодня его играли 24 оркестра в мире!

Я никогда не могу объективно оценить то, что сочиняю. Пишу обычно легко. Эта легкость как бы не даёт мне ощущения, что к созданному надо относиться серьезно. Ну – поработал неделю. Семь дней. В день писал по одной части. Получилась Сюита «Синдерелла», которая имела и имеет успех. Так было и с «Каддишем».

Элиэзер был первым, кто оценил эту музыку. Перед поездкой в Вену состоялось первое исполнение «Кадиша» днём. Для друзей и родителей юных музыкантов. Никогда не забуду, как Элиэзер взмахнул дирижерской палочкой. Но не начал. Повернулся к публике и сказал: «Когда-нибудь мы прославимся и будем знамениты только потому, что мы первыми сыграли это сочинение».

Вот такой была моя абсорбция на исторической родине, такими были первые впечатления от Израиля и его людей.

Вхождение в музыку, композицию и педагогику

Итак, далекий уже 1957 год… Конец августа. Я ведь тебе рассказывал, Борис, что детство мое прошло в далеких сибирских городках. Вот там вхождение в музыку и случилось…

Надо сказать, что в музыку вообще я попал случайно. К тому времени, когда меня надо было записывать в музыкальную школу, моей маме Лее Натановне Левенберг было совершенно не до этого. Незадолго до того трагически погиб мой отец в возрасте 34-х лет. Для мамы это стало страшнейшей трагедией, и к тому же она была на шестом месяце беременности. Мама осталась вдовой. С двумя детьми на руках. Вскоре родилась моя сестра. На то время маме было все равно, пойду я в музыку или нет. Не до этого было. В музыкальную школу меня привела ее ближайшая подруга, Лиля Гойхман.

Она была сама пианисткой и преподавала в той музыкальной школе, куда меня привела. Денег на покупки пианино в нашей семье, естественно, не было, поэтому, по рекомендации тети Лили, меня определили на скрипку.

Так я начал свою музыкальную жизнь. Главенствовала в ней скрипка, на которой я занимался десять лет! К сожалению, давно на скрипке не играю, но очень благодарен этому инструменту. Всегда, когда я пишу для скрипки, для струнных, или симфоническую музыку, я как бы мысленно это проигрываю на скрипке, потому что пальцы помнят и сами подсказывают, будет ли это удобно для исполнителя.

Тетя Лиля, благодаря которой я попал в музыку, давно уже живет в США. Дай ей бог здоровья. Ей уже за 90!

Хорошо помню одно из моих первых выступлений в концерте для родителей. Я играл аранжировку для скрипки и фортепиано пьесы Шумана «Дед Мороз». Аккомпанировала мне Лиля Яковлевна Гойхман, та, что привела меня в музыку. Мне потом сказали, что, видимо, мороз был очень лютый, потому что скрипка в моих руках жутко скрипела и трещала! Но самое интересное было в конце. Когда я доиграл свою скрипичную партию, я – первоклассник – удрал со сцены, не дожидаясь, пока пианистка доиграет свой отыгрыш… Я решил, что раз я уже своё отыграл – мне уже на сцене делать нечего! Меня не предупредили о том, что солист с умным видом должен дослушать пианистку-аккомпаниатора до конца…

Теперь о вхождении в композицию. Совершенно четко помню даже и то место, ту улицу в Умани, где это произошло, когда в возрасте 12-13 лет я шел, и вдруг решил для себя, что я буду композитор!

Даже и не понимаю, почему. Я к тому времени не написал ни одной ноты, и даже не пытался. Сочинять, вернее, пытаться сочинять, я начал в 17-летнем возрасте. Я сочинил тогда две отдельные пьесы для фортепиано. «Вальс фа-диез минор» и фугу в ля миноре, которую я писал, понятия не имея о контрапункте и полифонии, но держа в руках «хорошо темперированный клавир».

Эта фуга понравилась педагогу моего друга, и тот сыграл её на экзамене на баяне. Так я впервые услышал, как моё сочинение играет кто-то другой. Друга звали Семен Ницберг. Ныне – израильский педагог. Тогда же в Уманском народном самодеятельном театре при Доме культуры ставили пьесу Розова «В дороге», и мне, второкурснику Уманского музыкального училища, предложили написать музыку к этому спектаклю.

Это была моя первая встреча с театром, который сыграл в моем композиторском творчестве очень важную роль впоследствии. Я написал музыку к этому спектаклю. Её для симфонического оркестра музучилища оркестровал тогда педагог этого училища Баранишин (к сожалению, не помню имени-отчества).

Хорошо помню, как после успешной премьеры спектакля мы с моей мамой, которая всегда и во всем в моей жизни меня поддерживала, ходили по ночному городу Умани и срывали на память афиши, где впервые в моей жизни было написано: «композитор Борис Левенберг»… Такая афиша хранится в моем архиве. Многое я выбросил при переезде в Израиль, а эту афишу сохранил.

Волею случая мне очень повезло. Меня познакомили с киевским композитором Юрием Яковлевичем Ищенко, ныне профессором киевской консерватории, и я взял у него несколько уроков. Раз в месяц я к нему ездил, и написал несколько сочинений, с которыми поступал потом в высшее учебное заведение.

Пожалуй, единственными сочинениями того начального периода, которые уцелели, и которые исполняют до сих пор, – были написанные 17-летним композитором две прелюдии для фортепиано. В прошлом году их великолепнейшим образом сыграл выпускник Хайфской консерватории имени Рубина Йонатан Козал[3]. Замечательно сыграл…

Когда я писал эти прелюдии в Умани, мог ли я себе представить, что через 46 лет их будут играть где-то в далеком Израиле?! И что Йонатан вторую быструю прелюдию сыграет в столь бешеном отличном темпе! И вообще, я уже сейчас сам преподаю композицию, имею немалый опыт, некоторые мои ученики уже закончили вузы и сами стали профессиональными композиторами. Я могу сказать, что для 17-летнего человека то были очень хорошие прелюдии! Если бы мне кто-то сказал тогда это, я, быть может, окрыленный, развивался бы иначе. Но мои педагоги были тогда скупы на похвалы…

Может, это было и правильно. Но эти мои юношеские прелюдии живут. Их играли и в Джульярде (Джульярдская школа (англ. Juilliard School) — одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства и музыки). Они вошли в постоянный педагогический репертуар, регулярно исполняются в Израиле в экзаменах на аттестат зрелости (багрут) как пьесы израильского композитора.

…А тогда, в 1967-м году в Умани, я играл эти свои прелюдии на нашем стареньком пианино. А на диване сидела моя бабушка Фейга Бенционовна. Её только что привезли из больницы после ампутации ноги… Она ничего не понимала в музыке, моя бабушка. Но исправно ходила на все концерты, где я играл на скрипке, сидела спиной к сцене и вглядывалась в лица публики, пытаясь по выражению лиц понять, успешно ли я играю…

О первом настоящем успехе

А теперь о первом настоящем успехе в композиции. Об истории создания моей «Сонатины для фортепиано в четырех частях».

Я тогда учился на втором курсе Ростовского Государственного музыкально-педагогического института. Это был 1969-й год. И вот, к моему педагогу пришла пианистка Римма Григорьевна Скороходова, ныне профессор ростовской консерватории, а тогда аспирантка Московского музыкально-педагогического института им. Гнесиных (класс профессора Иохелеса), и сказала, что в качестве произведения советского композитора она хочет сыграть на своем выпускном аспирантском концерте сочинение студента. И мой педагог порекомендовал ей мою «Сонатину».

Римма Скороходова великолепно её исполнила. Я (и не только я) считаю, что «Сонатина» была первым заметным успехом молодого композитора в те годы. Впоследствии мой товарищ, ныне известный московский театральный композитор Александр Бакши, сказал, что его педагог по композиции ему тогда заметил по поводу моей «Сонатины»: «Учти: такие сочинения студенты не пишут!».

И вот, представьте себе, как я еду в Москву, слушать, как мое сочинение будут играть в музыкально-педагогическом институте им. Гнесиных.

И снова я сорвал на память вторую в моей жизни важную афишу, именно ту, которая висела в вестибюле института. И тоже привез эту афишу с собой в Израиль, хотя не до сантиментов и лишних вещей при переезде было. А почему? А потому что там была совершенно замечательная надпись, в той афише. Она гласила: «Римма Скороходова. Класс профессора А. Иохелеса. Аспирантский концерт. В программе фуга Баха, Большая соната Брамса, соната современного французского композитора Дютийе». И – «Борис Левенберг. Сонатина для фортепиано в 4-х частях». А внизу, в скобках, было напечатано: «исполняется в первый раз».

Кто-то из студентов “гнесинки” нацарапал там же ручкой издевательское: «…и в последний». И поставил восклицательный знак. Мне это так понравилось, что всю жизнь храню эту афишу!

К счастью, это шутливое «предсказание», впрочем, весьма ожидаемое для многих начинающих композиторов, не сбылось. «Сонатину» мою играют до сих пор. Вот так, оригинально, я начинал свою композиторскую жизнь..

…Когда-то я очень печалился, что не пишу симфоний, сонат и опер. И написал об этом одному из важнейших учителей моей жизни Елене Николаевне Яровицкой. Неважно, что я учился у неё лишь по общему фортепиано. Это гигантская личность! И я тебе о ней обязательно расскажу. Она оказала на меня огромное влияние. Так вот, в ответ на мои сетования о ненаписанных симфониях, и о том, что исполнили и замечательно приняли мою новую сюиту «Музыкальный калейдоскоп» я тогда ей написал: «Эх, эта бы сюита, да была бы написана между двумя симфониями – цены бы ей не было!». В ответ получил от Елены Николаевны короткий ответ: «Андерсен писал только сказки. А прослыл мудрецом...».

Эпизод о несостоявшемся спектакле

В самом начале 90-х годов я пошел в Хайфе на замечательный литературный вечер Михаила Козакова, тогда израильтянина. Он потрясающе читал стихи Бродского!

После выступления я пошел за кулисы, поблагодарил Козакова за замечательное выступление, и вручил ему кассету с записями моей театральной музыки. Приложил письмо следующего содержания: «Уважаемый Михаил Михайлович! Я – композитор российской школы. Как и положено, состоял в рядах «союза членов» – Союза композиторов СССР. Много и небезуспешно работал в области театральной музыки. С удовольствием бы поработал с режиссером Михаилом Козаковым. Прилагаю магнитофонную кассету с записями моей различной театральной музыки. С уважением, Борис Левенберг».

А далее всё было в стиле богемы! Жили мы тогда в одной квартире с тестем и тёщей. И вот теща меня зовет: «Боря, тебя к телефону какой-то Миша…».

И следует такой разговор:

- Боря? Это Миша.

Я, не узнавая голоса (по телефону я Козакова никогда не слышал), но считая, что раз меня называют фамильярно Борей, то я просто обязан знать этого человека, и чтобы не обидеть, осторожно отвечаю: «Здравствуй, Миша!».

Далее из разговора я начинаю понимать, с кем я разговариваю…

Козаков говорит, что ему очень понравилась моя музыка. Что он собирается делать постановку «Снежной королевы», и спрашивает, не возражаю ли я, если он использует мою музыку также и к спектаклю «Щелкунчик»…

Я, конечно, с радостью соглашаюсь.

Увы, продолжению не суждено было последовать. Вскоре Михаил Козаков вернулся в Москву. Мне очень глянулась фраза Козакова, произнесенная им впоследствии по российскому ТВ, когда на вопрос, что ему не понравилось в Израиле, Михаил Михайлович достойно ответил: «Мне Израиль очень понравился. Я себе в Израиле не понравился»…

Союз композиторов

Профессионально двигаться в Советском Союзе без членства в Союзе композиторов было практически невозможно. Поэтому все туда стремились, и я не был исключением. Попал я туда довольно рано для молодого композитора, в возрасте 28 лет в 1978-м году. И я довольно активным там был, более того, целый ряд лет (1974-1983) я занимал административную должность ответственного секретаря Ростовской организации Союза композиторов СССР. И вот такой анекдотический эпизод моей жизни произошел именно, когда я был на этом посту.

Сейчас это воспринимается, как полный идиотизм, а тогда мы все в этом жили, воспринимали показуху, как нормальные правила игры. Не помню, какой это был конкретно год. Начало 80-х. Я был выбран от Ростовской организации делегатом очередного съезда Союза композиторов СССР, и вдруг меня, как ответственного секретаря, вызывают в отдел культуры ростовского обкома КПСС (членом КПСС я никогда не был) и дают мне задание.

Я должен отправиться в город Волгодонск Ростовской области, там явиться в горком КПСС, где мне порекомендуют какого-то орденоносного передовика производства. Я должен написать для него доклад о том, как с его – рабочего человека – точки зрения, советские композиторы должны писать сегодня музыку…

Этот доклад я должен утвердить в Волгодонском горкоме партии, затем привезти на утверждение в отдел культуры обкома КПСС. Я должен был проследить за тем, чтобы передовик производства выучил этот доклад, и успешно прочитал в Москве на съезде Союза композиторов.

Я воспринял тогда это совершенно нормально, поехал в Волгодонск, выделили мне там довольно приятного человека. К сожалению, не помню его имени-отчества, а фамилия его была – Удалкин. Он был монтажник-высотник, кавалер ордена Ленина, довольно молодой парень – лет 35-ти. И я написал таки ему этот доклад!

Доклад был утвержден с некоторыми поправками во всех партийных инстанциях. Если не ошибаюсь, помню, что Удалкину были выданы какие-то талоны в спецотдел городского ЦУМа, чтобы он за небольшие деньги приоделся для выступления в хороший импортный костюм. Это тоже было приметой того времени, такие спецотделы.

Потом мы в Москву с ним приехали, и он честно отработал свою командировку. Его не выпускали сразу на сцену, ждали все время, когда придут первые лица государства. Пришел, кажется, член политбюро Воротников. Вот тогда и выпустили товарища Удалкина на сцену московского Колонного зала Дома Союзов, и он довольно артистично прочитал там этот доклад. И ему, стоя, аплодировали в зале все композиторы! А мои два друга, которые стояли рядом со мной – замечательный композитор Виталий Ходош и известный музыковед Анатолий Цукер, мне тогда сказали: «Боря, давай мы сейчас громко начнем скандировать: «Автора! Автора!». А ты выйди и поклонись…». В те времена всё это воспринималось совершенно иначе, не так, как сейчас…

Забавно всё это теперь вспоминать, немало было показухи… Но я могу вспомнить и по-настоящему добрыми словами многие моменты, связанные с Союзом композиторов.

Союз композиторов – это бесплатная государственная квартира, которую я получил. Это установка телефона вне очереди. Сейчас это воспринимается смешно, но тогда… Это ежегодные поездки в Дома творчества. Особенно любимым был в Сортавале. Бывшая Финляндия – леса, озера, тишина там... И, конечно, закупки моих произведений. Как писала когда-то «Литературная газета» на последней странице в разделе юмора: «В 2025-м году при раскопках N-ской филармонии было найдено неизвестное сочинение неизвестного композитора начала 80-х годов 20-го века, неизвестно зачем приобретенное местной филармонией». Вот именно, иной раз неизвестно и непонятно было, зачем приобретаются посредственные произведения у иных авторов. Но всё же приобретались, и автор как-то, на что-то, имел возможность жить и творить.

В Израиле я тоже довольно быстро вступил в Союз композиторов. Но это совершенно другая организация. Это просто клуб по интересам. Телефон я поставил себе без них, и квартиру на ипотеку тоже купил сам!.. Я редкий гость у них, ввиду того, что я очень занят своей педагогической работой, и практически там не бываю, но членские взносы плачу регулярно. Однако там имеется очень хорошая возможность издаваться, такой возможности и близко не было у меня в СССР. Я в нотном издательстве при Израильской композиторской лиге издал всё, что посчитал нужным! И это очень здорово!

16-летний учитель

- Борис, расскажи нам о начале своей преподавательской деятельности.

- Начал я преподавать довольно таки рано. В 16 лет, и идея это была не моя, а моей матери. По советскому законодательству человек, который начал работать и работал преподавателем до вуза и прекратил эту работу на время в связи с учебой, имел право на то, чтобы весь институтский период был засчитан ему как педагогический стаж. А это уже выше зарплата!

Мама это хорошо знала и поэтому упросила директора музыкальной школы взять меня на работу. С моей мамой считались, она много лет проработала секретарем в музыкальном училище. Так я стал преподавать сольфеджио и теорию музыки. Ну и, конечно, начал зарабатывать небольшие деньги – аж 14 рублей в месяц! Этого мне как раз хватало для одной поездки в Киев на консультацию, к моему педагогу по композиции Ю.Я.Ищенко. Дети меня любили, и работа мне понравилась. И, как говорится, и пошло, и поехало!

Ростовская исполнительская школа

- Борис, в одном из моих очерков я рассказывал о своем хорошем друге, соученике по житомирскому музыкальному училищу Владимире Шише, сегодня он профессор, заведующий кафедрой медных духовых инструментов Московской государственной консерватории имени П.И. Чайковского. Из разговора с тобой я узнал, что ты с ним знаком и ценишь его как исполнителя высокого уровня.

И в Ростовском музыкально-педагогическом институте вы учились с Шишем в одно и то же время – может, с разницей год-два. Володя мне много рассказывал о духовиках Ростова, да и мой родной брат Геннадий, прекрасный музыкант, тоже заканчивал этот институт по классу фагота. Отсюда и не только, я хорошо знаю и высоко ценю ростовскую исполнительскую школу на духовых инструментах. Может, тогда, в те далекие 70-е, будучи начинающим композитором и слушая хорошую игру «своих» духовиков, ты обратил внимание на эти инструменты, их большие возможности, и это подтолкнуло тебя впоследствии создать столько прекрасных произведений для этих инструментов…

- К духовикам я всегда относился с симпатией и в училище, и в институте, и до сегодняшнего дня. В основном, это простые ребята. Часто из семей со средним достатком и ниже, не в пример «белым воротничкам» – пианистам и струнникам, шутка, конечно, но обрати внимание: у меня много музыки для духовых инструментов.

Будет время, напишу об этом более подробно. Напишу обязательно о духовиках, с которыми приходилось встречаться в жизни, и как они влияли на мое творчество. Кстати, в Ростове некоторые духовики, участвующие в записи моей музыки к спектаклям (все из Ростовского симфонического оркестра), ходили потом на спектакли и водили друзей, чтоб их послушали! Как, например, эпизод  ночного побега крестьян из колхоза… Разумеется, это записано с большой реверберацией[4].

И еще духовики очень важны – в музыке к «Щелкунчику». Я обожаю музыку Чайковского. Она упоительна. Но наш спектакль был не об этом – ближе к Гофману, весьма страшноватая фантастика.

Из пяти отрывков (Интродукция, Музыкальная табакерка, Колдовство, Танец Мышиного короля, Эпилог) во всех, кроме второго, важную роль играют духовые. В 1-м флейта, в 4-м труба. В остальных – духовые ансамбли. Эта музыка считалась моей большой удачей. И я до сих пор нигде её не использовал... Надо бы Сюиту[5]

Я никогда не умел и не умею играть ни на одном духовом инструменте. В отличие от скрипки и фортепиано. Наверное, поэтому в юности я писал исключительно для этих инструментов.

В студенческие годы духовые инструменты были для меня важны только как часть симфонического оркестра. В моих симфонических партитурах я использовал как их ансамблевые, так и сольные свойства.

По настоящему я оценил уникальные тембровые и выразительные возможности духовых, когда начал в середине 80-х годов писать театральную музыку. В Ростове было много первоклассных музыкантов-духовиков. И многие из них охотно соглашались играть на записи моей театральной музыки. В театральной музыке композитор должен мгновенно попасть в индивидуальную атмосферу спектакля. Времени на создание образа дается очень мало. Духовые инструменты давали для этого огромные возможности.

В конце 80-х годов был юбилей Уманского музыкального училища, где я когда-то учился, и меня попросили написать что-либо для училищного духового оркестра. Я сделал им «Галоп» из моей театральной музыки. Было непросто – духового оркестра я не знал совершенно. Но, посмотрев различные партитуры, я увидел много общего с симфоническим оркестром в области общей оркестровой драматургии и в принципах оркестровки. Облегчало задачу и то, что саксофонов в этом оркестре не было, и все его инструменты я знал по моему предыдущему симфоническому опыту. «Галоп» получился. Он давно уже живет своей жизнью, и я порой узнаю из Интернета о его исполнениях в мире. Например, где-то во Франции[6].

По-настоящему я столкнулся с духовыми инструментами уже в Израиле. Здесь замечательное обилие хороших духовых оркестров, как юношеских, так и профессиональных. И мне стали заказывать аранжировки израильских песен. Пришлось вновь учиться писать для этих составов. Абсолютно новой в творческом ракурсе для меня была группа саксофонов.

Со временем я стал писать для духового оркестра все увереннее и увереннее. Сегодня я автор трех авторских сочинений для духового оркестра – это «Марш», «Галоп» и увертюра «Виват, музыкант!». Эти сочинения, как и мои многочисленные аранжировки, давно живут своей независимой жизнью. Их играют как в Израиле, так и в других странах. Не скрою – когда дирижер и музыканты духового оркестра «Келим шлювим» из города Кирьят-Хаим мне рассказали, что очень любят мой «Марш» и часто в конце репетиций играют его для собственного удовольствия, мне было очень приятно!

В отличие от скрипачей и пианистов, репертуар которых космически огромен, сочинений для духовых инструментов соло пишут гораздо меньше. И если удается написать что-то стоящее – музыканты-духовики с благодарностью твою музыку играют. Это и привело меня к созданию двух весьма востребованных Сюит для кларнета и фортепиано – «Много шума из ничего» (из театральной музыки по пьесе Шекспира) и «Синдерелла». И двух пьес для альт-саксофона и фортепиано – «В джазовых ритмах» и «Этого недостаточно. Кинематограф нашей любви». Эти пьесы тоже живут своей жизнью.

По просьбе различных музыкантов я сделал вариант своего самого исполняемого сочинения «Кадиш и Танец» для флейты и для кларнета. Наверное, для флейты это сочинение подходит меньше – но в исполнении великолепного музыканта Анатолия Когана это сочинение обрело новую жизнь. И на кларнете это сочинение звучит убедительно, учитывая еврейский характер этой музыки. Кларнет ведь очень еврейский клезмерский инструмент.

Я счастлив, что моя музыка востребована! У меня нет не исполненных сочинений, которые я хотел бы услышать в живом исполнении. Огромную радость мне доставляет переписка с музыкантами, читатель в этом уже убедился, познакомившись с нашими письмами.

Вот, только вчера получил письмо от пианистки Alexandra Stetsovsky, где она пишет о моем самом последнем (по времени создания) сочинении «Три взгляда на Элегию Массне».

Мнения о музыке Бориса Левенберга преподавателей и исполнителей.

Анатолий Коган – преподаватель, концертирующий исполнитель.

Так случилось, что в программу моего концерта с оркестром «Струны Галилеи» было включено сочинение Бориса Левенберга «Хасидская сцена» (Кадиш и Танец), которое я исполнил с большим удовольствием и после чего познакомился с автором. Кадиш – это поминальная молитва. Эту пьесу Борис Левенберг посвятил своему отцу. Всякий раз, когда я ее играю, я чувствую, что она посвящена и моему отцу тоже. Очень трогательная музыка и это, пожалуй, высокий образец инструментальной музыки в этом жанре. Всё это музыка, которая доходит до глубины души.

Нас связывает с её автором взаимная симпатия, и я всегда с удовольствием играю эту искреннюю, эмоциональную музыку, как с оркестром, так и с органом и роялем, неизменно получая очень доброжелательную реакцию аудитории. Так же я рекомендую эту пьесу своим ученикам, которые её неоднократно исполняли. Я желаю Борису как можно больше таких творческих удач!

Известный израильский джазовый музыкант Александр Канцберг.

Бориса Евсеевича Левенберга хорошо помню по Ростовскому музыкально-педагогическому институту. Он у нас вел курс гармонии и был один из уважаемых преподавателей. Свой предмет знал досконально и очень доходчиво его объяснял. А еще умел создавать теплую непринуждённую атмосферу во время лекций. Ничего казенного, занудного. Штампов не было, как у некоторых других. Так что студенты к нему ходили с удовольствием.

Ходили за знаниями! И их получали!

 Публикуется с сокращениями

(Окончание следует)