Главная

О нас

№ 60 (ноябрь 2016)  

Архив

Тематические разделы

Музыка в Израиле
Классическая музыка
Современная музыка
Музыка по жанрам
Исполнительское искусство Музыкальная педагогика
Литературные приложения
Видеотека

Оркестры, ансамбли, музыкальные театры

Афиша

Наши авторы

 Партнёры

Контакты

 

О КАГАТИВНОЙ ОСНОВЕ МУЗЫКАЛЬНОГО АНАЛИЗА В СОВРЕМЕННОМ МУЗЫКОЗНАНИИ

(На примере исследования мировоззрения Генделя)

Григорий Консон  

Григорий Рафаэльевич Консон – доктор искусствоведения, начальник отдела прикладной докторантуры и подготовки научных кадров в докторантуре Российского государственного социального университета,  профессор кафедры социологии и философии культуры Высшей школы музыки имени А.Г. Шнитке Российского государственного социального университета, член Федерального реестра экспертов научно-технической сферы Министерства образования и науки Российской Федерации, член Российского экспертного совета библиографической и реферативной базы данных «Scopus»

Grigoriy R. Konson – Doctor of Art History, Professor, the Head of the Applied Doctoral and Researches Training in Doctoral Studies Department of Russian State Social University, Laureate of Russian and International Competitions and Festivals, Member of the Federal Register of Experts in the Field of Science and Technology of the Ministry of Education and Science of the Russian Federation, Member of the Russian Content Advisory Board (SCOPUS)

e-mail: gkonson@yandex.ru

  Аннотация

В статье раскрывается сущность кагативного анализа и его преимущество перед каллистическим, который был введен в музыковедение Ю.Н. Холоповым. Сущность эта раскрывается на примере исследования мировоззрения Г.Ф. Генделя, стремившегося своей музыкой, по его словам, «сделать слушателей лучше». При этом автор статьи показывает, что кагативный анализ выявляет ещё и сверхзадачу избранной темы — ее трагедийное содержание, которое возникает вследствие ограничения биологической природы человека социальной, основанной на морально-этических нормах общества. Но именно такая регламентация поведения личности в обществе соответствовала этическим задачам назидательного жанра оратории, в которой Гендель создал непревзойдённые образцы музыкальных трагедий.

Ключевые слова: Гендель, композитор, кагативный анализ, морально-этический, характер, идеал, оратория

About Ethical Essence Research Method as Conceptual Fundament of Musical Analysis in Contemporary Musicology (on the example of studying of the Worldview by George Frideric Handel)

     Summary:

   The article is devoted to ethical analysis (“kalos”) in comparison of aesthetic (“kagathos”) analysis represented in musicology by Yuri N. Kholopov. The author regards the advantage of the ethic analysis researching it on the example of studying of worldview of G. F. Handel who aspired “to make audiences better”. The ethic analysis, according to the author, gives more opportunitiesfor revealing the most important task of the theme – its tragic essence arising because of the limitations of biological nature of human by means of social one founded on moral norms of society. However, such regulation of behavior reflects the ethical objectives of a didactic genre of the oratorio included the outstanding examples of musical tragedies created by George Frideric Handel.

 

Keywords: Handel, composer, ethical ("kalos") analysis, moral, character, ideal, Oratorio

Тема методологии современного музыкознания широка и многопроблемна. Она включает в себя как цели анализа, так и его методы. Нас будет интересовать то, что является фундаментом любой цели и любого метода анализа – это философско-этические основания искусства, без которых оно существовать не может. В отечественном музыкознании более известен эстетический – каллистический метод анализа (термин Ю. Холопова), название которого образовано от древнегреческого понятия калокагатии, точнее, от первой его половины – понятия kalos, которое входит в «Калокагатию» (kalos kai hagatos), что означает «красивый и хороший». Калокагатия была этико-эстетическим идеалом древнегреческой культуры, основанным на гармонии духовного и телесного совершенств [см.: 3, 435]. На наш взгляд, понятие «кагатия»[1], с помощью которого выявляется этическая, то есть внутренняя – содержательная сущность идеала, так же важно, как и понятие «калос», выражающее сущность внешнюю, тем более что понятие «кагатия» оказывалось более емким, чем «калос»[2]. Поэтому в каллистическом анализе передается неполный смысл античного феномена. В качестве же второй половины понятия калокагатии выступает этическая (кагативная) составляющая. –

В исследовании кагативной сущности музыки обратимся к ее классическим примерам – к историографии, посвященной генделевской музыке, в которых раскрываются этико-философские аспекты творчества композитора. Определяющей здесь явилась характеристика общего облика Генделя, данная Д. Хоукинсом. По его утверждению, сам композитор был «человеком несокрушимого духа и ни в коем смысле не рабом своих материальных интересов» [цит. по: 15, 250], а «человеком безупречной морали», и «те, кто характеризовали его, описывали только в превосходной степени. Правда, некоторые слабости у него все же отмечались. Их он собственно никогда и не скрывал – это большой аппетит и любовь к крепким выражениям» [15, 375].

К этому почти идеальному характеру добавим еще и взрывной темперамент. Г. Риман писал, что в молодости композитор стрелялся с Матесоном на дуэли, «которая чуть было не стоила Генделю жизни» [11, 325].

Другая характеристика композитора касается его концептуально-творческих взглядов. Она принадлежит английскому источниковеду Д. Бэрроузу: «Гендель не оставил никаких свидетельств о своем мировоззрении» [15, 9][3]. Ученый полагает, что, «поскольку он был профессиональным композитором и прирожденным драматургом, Гендель считал, что театр – не место для проповедей. Только по случаю, как явствует из изменения последнего хора из “Александра Бала”, или в отказе осмыслить образы женской половины в оратории “Соломон” как “блудниц”, его либретто иногда менялось, потому что он лично находил подобное содержание безнравственным. Такое отношение Генделя к своим произведениям отнюдь не подразумевает меньшей степени религиозности, идущей от традиций лютеранских пасторов, традиций, в которых он был воспитан. Он широко симпатизировал и сопереживал создаваемым в операх и ораториях характерам» [15, 372].

Бэрроуз отметает предположение, что «можно проверить мировоззренческие позиции Генделя, исходя из анализа его произведений. Сознательно или нет, но Гендель заботился, чтобы многие его мысли и склонности не касались его творчества» [16, 372].

Но одно свидетельство, раскрывающее калокагативные, т.е. этические и эстетические задачи Генделя все же известно. Они сформулированы в его открытом письме к читателю Daily advertiser: «... я постиг, что соединение благого (good) смысла важных слов с музыкой является лучшим средством, которое может быть рекомендовано для понимания английских слушателей; я направлял мои усилия по этому пути и стремился показать, что английский язык, который настолько выразителен, что может раскрывать наивозвышенные чувства наиболее подходит для всего в таком фундаментальном и торжественном жанре музыки [как оратория. – Г. К.]» [15, 281][4].

Помимо того, выявление философско-этических взглядов Генделя возможно путем реконструкции его идей на основе созданных им произведений. Американский генделевед Р. Кеттерер, исследуя нравственные устремления Генделя на примере оперы «Сципион», утверждает, что из нее в ораторию «пришли моральные и патриотические послания к слушателям» [18, 1]. По мнению исследователя, уже в этой опере «Гендель на­чал работать с художественным образом морального идеала, рыцарства, правда, пока еще, по сравнению с библейскими темами в ораториях, более скромно» [18, 1]. При этом Кеттерер отмечает, что создатели этой оперы добились небывалых успехов: «Гендель и его либреттист Ролли настолько преуспели, что даже один из передовых писателей то­го времени – Аддисон, противостоявший итальянской опере, использовал их наработки для своего театра» [18, 1].

Сходную мысль высказывает и У. Дин. В оратории «Самсон» он видит квинтэссенцию выражения религиозных, этических и философских взглядов Генделя [см.: 17, 331], а в образе Иевфая даже предполагает, что Гендель создал свой собственный эмоционально-психологический портрет [17, 595].

А. Шайблер связывает все составляющие генделевского «духа» (по всей видимости, мировоззрения) в устойчивую конструкцию в виде треугольника, в котором сделана попытка дифференцировать черты немецкой национальной традиции – интеллектуальности и эмоциональности. В основании этого треугольника находится человечество и природа, а на вершине – Бог [19, 304-305]. Конкретно же дух Генделя, по Шайблеру, состоит, с одной стороны, из понимания, интеллекта, здравого рассудка, рациональности – того, что поддается исчислению. С другой – из чувства, характера, психики, сердца, того, что не поддается учету [см.: 19, 306].

В приведенной конструкции генделевского творчества справедливо отмечается главенство религиозного начала. Но все слагаемые это­го треугольника не дают ответа, как в конкретных, иной раз в противоре­чивых обстоятельствах проявляются элементы системы, выстроенной Шайблером. А главное, – в этой замкнутой геометрической фигуре на линии «человечество – Бог» не отражены различные трагические коллизии. Поэтому формула Шайблера остается вещью в себе. А ведь именно координата «человечество – Бог» оказывается важнейшей для таких идеологических вербальных жанров, каким является оратория. На этой линии в действительности возникают глобальные конфликты общественного бы­тия – противоречие между устремлением к возвышенным религиозно-этическим идеалам и проблематичностью их достижения в жизни.

Графическими схемами увлечен и Я. Чанг, который исходит из знаковой теории Пирса, выраженной в двух совмещенных треугольниках, образующих зеркально-симметричную конструкцию. В основании верхнего находится объект и знак (интерпретация), в основании нижнего – знак и объект, а в точке пересечения – интерпретация (знак). Под этими повторяющимися понятиями Чанг имеет ввиду последовательные вехи создания произведения: первоначальный импульс – литературный источник, второй импульс – либретто, третий – сочинение музыки, четвертый – сценическое воплощение и пятый – слушательское восприятие [см.: 16, 5]. 

Однако в перечисленных стадиях феноменологической жизни художественного произведения кагативное начало у Генделя не затрагивается. Цель автора – заполнить вакуум в изучении либреттной традиции в период создания генделевских версий с 1708 по 1718 годы [см.: 16, 2].

Анализируя духовность Генделя, необходимо отметить выявленные Т. Манном два коренных свойства, лежащие в природе немецкой нации: «самоуглубленность» и «Innerlichkeit», которое переводится многозначно: «… неж­ность, глубина душевной жизни, отсутствие суетности, благоговей­ное отношение к природе, бесхитростная честность мысли и сове­сти, – короче говоря, все черты высокого лиризма» [цит. по: 13, 9].

Л. Кириллина в немецко-австрийской традиции выделяет одну общую черту – интеллектуальную. Ее она видит «и в тщательном отборе сюжетов, и в серьезной возвышенности общего тона ..., и в приоритете идейного пафоса над психологической проработкой характеров, и в заботе о драматургической рельефности общего плана произведения» [6, 114-115].

К этим наблюдениям следует добавить, что такого композитора, как Гендель, воплощавшего в себе «полиглотизм и антитетичность эпохи» [14, 148][5], отличавшегося стилевым универсализмом, надо рассматривать в контексте переплетения нескольких национальных традиций: немецкой, итальянской, французской, английской и даже испанской (барочный театр).  Именно в таком сплаве проясняются истоки кагативного начала саксонского композитора, неразрывно связанные с его нравственными идеалами. И. Рыжкин считал, что у Генделя они сформировались на почве освоения разных культур: «Прославившись как немецкий композитор по происхождению и в соответствии с окружающей средой, освоив затем европейски-универсальную эстетику и композиционную систему итальянской оперы-seria, Гендель обрел вторую Родину в Англии – не только как место жительства, но и по сущности своего творчества. Его поздние оратории трагического характера, ответив на передовые запросы английского общества и всей Западной Европы, “шекспиризировали” жанр оратории. Тем самым, впитав национально-английскую традицию, они открыли дорогу лучшим этически-художественным тенденциям всей Западной Европы, в том числе и немецкой» [12, 55-56].

 Е. Царева в контексте анализа брамсовских Adagio говорит о воплощении в них этического, а фактически калокагативного «идеала спокойствия и величия духа, по характеру напоминающего генделевские Largo» [13, 311].

В целом этико-философские установки в творчестве Генделя были направлены на исследование духовного мира личности. Объединяющей здесь была проблема морального выбора между организующим общественный порядок разумом и живыми человеческими потребностями. Она явилась источником внутреннего психологического конфликта личности, а также личности и общества. Говоря словами философа более позднего времени –А. Бергсона, «повиновение долгу» оборачивалось «сопротивлением самому себе» [2, 18]. Напомним, что почти в тех же выражениях внутренний психологический конфликт героя характеризовал и Кеттерер: «подавление своих чувств шло во благо общественного долга» [18, 7].

Проблема морального выбора, находящаяся в сфере кагативного идеала, в генделевских ораториях нашла отражение в трех трагических темах, источниками которых послужили сюжеты из Ветхого и Нового завета, Житий, а также античной мифологии. К ним относятся:

1. тема искупления вины в контексте героико-освободительной борьбы против иноземных захватчиков,

2. тема несовершенства человеческой натуры (осуждения человеческих пороков),

3. тема стоицизма во имя веры, конкретизированная в противоречии любви и долга.

В первой теме моральный выбор осложнен тем, что герою сначала надо было пережить невыносимые муки, прежде чем решиться на определенное действие. Для народа же моральный выбор был изначально очевиден. Проблема, скорее, заключалась в осуществлении перехода от состояния скорби к действию. При этом угнетенный народ одерживал победу, а враг подвергался двойному наказанию: сначала моральному (за неуважение израильского Бога) и лишь затем – смерти. Да и в само́м ходе борьбы враждующие стороны долго обсуждали, чей Бог лучше? В таком обсуждении, а затем и в битве победу одерживали угнетенные израильтяне. Их скорбное величие, по сравнению с заносчивостью врага-победителя, было нравственно недосягаемым. Противопоставление это находилось в сфере эстетических правил, сформулированных французским моралистом XVIII века Ж. де Лабрюйером о снобизме показного величия и демократичности настоящего. По его суждению, «ложное величие надменно и неприступно: оно сознает свою слабость и поэтому прячется, вернее, показывает себя чуть-чуть, ровно настолько, чтобы внушить почтение, скрыв при этом настоящее лицо – лицо ничтожества. Истинное величие непринужденно, мягко, сердечно, просто и доступно» [8, 224].

В теме осуждения человеческих пороков герой должен был справиться с психологическим разладом в своей душе, обрести свое социальное «Я». Мифологическая канва здесь могла традиционно использоваться Генделем для выражения идеального мирового устройства, который нарушался неэтичными поступками человека. Подобное устройство Е. Мелетинский квалифицирует как устойчивый гармонический порядок, на фоне которого происходят вечные, неизбывные конфликты, психологические и социальные [10]. Однако именно в «“неизбывном конфликте” Судьбы и Человека, пишет Г. Алфеевская, извечное господство рока определяет этот порядок» [1, 127].

 В теме же выбора героя между любовью и долгом он был обязан максимально приблизиться к сверхчеловеческим качествам. Однако, несмотря на заданность решения проблемы, правильный выбор в большинстве случаев оттягивался до последнего. Поэтому проблема морального выбора в ораториальных концепциях Генделя несла большую трагически-смысловую нагрузку.

В целом оратории Генделя, претворившие современные ему религиозно-этические идеи, вобрали жесткую регламентацию социально-поведенческой модели, приближение к которой в действительности было связано с принудительным подавлением в себе природных чувств. Модель такого подавления представляет кагативный гипотетический конструкт, который в современном литературоведении выражен в понятии «Сверх–Я». Оно рассматривается сквозь призму личностного социоотношения и определяется так: «Высшая контролирующая инстанция в психологическом аппарате личности: сфера личности, складывающаяся из комплекса совести, моральных черт и норм поведения, которые контролируют действия “Я” и предписывают ему образцы пове­дения индивида. Ее функция – быть цензором и формировать идеал по­ведения индивида, хотя некоторые из ее действий могут носить и бессознательный характер» [7, 368].

Современная философская мысль в определении «Сверх-Я» выявляет и тесно связанный с кагативной сущностью явления механизм возникновения трагического: «“Сверх-Я” (Супер-Эго, Идеальное-Я, Идеал-Я, Я-Идеал) – понятие и гипотетический конструкт», который постулирует «идею о принудительно-репрессивном характере по отношению к человеческому “Я” институтов социализации ...» [4, 934]. Этот принудительно-репрессивный характер, регламентирующий стремления личности, является причиной возникновения ее душевных страданий. Вследствие этого «диалектика жизни», по высказыванию Лосева, поворачивалась к человеку своей «патетической» (страдальческой) и губительной стороной» [9, 251]. Но именно такая регламентация поведения личности в обществе соответствовала кагативным задачам назидательного жанра оратории, а главноеотвечала устремлениям самого композитора  с д е л а т ь   с л у ш а т е л е й   л у ч ш е.

 

Литература

 

1.     Алфеевская Г.С. «Царь Эдип» В. (к проблеме неоклассицизма) // Теоретические проблемы музыки ХХ века: Сб. ст. / Ред.-сост. Ю. Тюлин. Вып. 2. – М.: Музыка, 1978. С. 126-168.

2.     Бергсон А. Два источника морали и религии / Пер., послесл. и пример А. Гофмана. –  М.: Канон, 1994. [Серия «История философии в памятниках».] – 384 с.

3.     Грицанов А.А. Калокагатия // История философии: Энциклопедия / Сост. и гл. науч. ред. А.А. Грицанов. – Минск: Интерпрессервис; Книжный Дом, 2002. С. 435.

4.     Грицанов А.А., Комиссарова Т.В. Сверх-Я // История философии: Энциклопедия. / Сост. и гл. науч. ред. А.А. Грицанов. Минск, 2002.  С. 934-935.

5.     История этических учений / Под общ. ред. А.А. Гусейнова.
– М.: Гардарики, 2003. 897 с.

6.     Кириллина Л.В. Реформаторские оперы Глюка. – М.: Классика-ХХI, 2006. 384 с.

7.     Козлов А.А. Сверх-Я // Западное литературоведение XX века: Энциклопедия / Гл. науч. ред. Е. Цурганова. – М., 2004. С. 368.

8.     Лабрюйер Ж. де. Характеры, или нравы нынешнего века // Франсуа де Ларошфуко. Максимы. Блез Паскаль. Мысли. Жан де Лабрюйер. Характеры / Пер. с фр. Вступ. ст. В. Бахмутского; Пример В. Бахмутского, Н. Мавлевич, М. Разумовской, Т. Хатисовой. – М.: Художественная литература, 1974. 544 с.

9.     Лосев А.Ф. Трагическое // Философская энциклопедия / Гл. ред. Ф.В. Константинов. – М.: Советская энциклопедия, 1970. С. 251-253.

10.   Мифологические теории // Энциклопедия культурологии.  URL издания: http://dic.academic.ru/contents.nsf/enc_culture (дата обращения: 17.06.2015.)

11.   Риман Г. Гендель, Г.Ф. // Музыкальный словарь / Пер. с 5-го нем. изд. Б. Юргенсона; Пер. и все доп. под ред. Ю. Энгеля. – М.; Лейпциг: П. Юргенсон, 1901. С. 325-329.

12.   Рыжкин И.Я. Фаустовская запредельность на творческом пути Альфреда Шнитке (воспоминания и размышления) // Альфреду Шнитке посвящается: К 65-летию со дня рождения. Из собраний «Шнитке-центра». Вып. 1. – М.: МГИМ имени А.Г. Шнитке, 1999. С. 42-65.

13.   Царева Е. Иоганнес Брамс: Монография. – М.: Музыка, 1986. 384 с. [Серия «Классики мировой музыкальной культуры»].

14.   Щербакова А.И. Художественное пространство культуры: музыка и музыкальное образование: Учеб. пособие. –  М.: РГСУ, 2010. 286 с.

15.   Burrows D. Handel. The Master Musicians. – Oxford: Oxford University Press, 1994, 1996, 2012. 491 р. [Series edited by Stanley Sadie.]

16.   Chang Y. Reading Handel: A textual and musical language of «Acis и Galatea» (1708, 1718): PhD. – Texas: University of North Texas, 2005. 184 р.

17.   Dean W.B. Handel’s Dramatic Oratorios and Masques. – London, 1959. 694 p.

 

18.   Ketterer R. Handel’s Scipione and the Neutralization of Politics // Newsletter of the American Handel Society. V. XXI. – April 2001. – № 1. Р. 1.

 

19.   Scheibler A., Evdokimova J. Georg Friedrich Händel: Philosophe und Beredsamkeit seiner Music. – Austria: Graz, 1991. 335 S.


[1] Несмотря на оригинальное произношение (hagatos), термин «кагатия» дается здесь в соответствии с русским переводом: калокагатия.

[2] Платон считал, что «идея блага – причина всего правильного и прекрасного» [цит. по: 5, 366].

[3] Бэрроуз пишет, что сохранилось лишь одно свидетельство политической активности Генделя, когда он в 1749 году голосовал за кандидата Вестминстерского парламента [15, 372].

[4] Письмо от 17 января 1745 г. опубликовано в Daily advеrtiser [цит. по: 15, 281].

[5] Антитетичность Генделя А. Щербакова видит уже в самой его творческой судьбе: «немецкий по духу композитор, доказательством чему являются его оратории, живет в Англии, где культивирует итальянскую оперу, вызывая раздражение либерально настроенных кругов, а в последнее десятилетие становится обладателем величайшей славы как создатель ораторий нового типа» [14, 149].