Главная

Архив

Тематические разделы
Музыка в Израиле
Классическая музыка
Современная музыка
Исполнительское искусство
Музыкальная педагогика
Литературные приложения

Оркестры, ансамбли, музыкальные театры

Афиша

Наши авторы

 Партнёры

Контакты

 

 

Приложение

СЛАВА, МУЗЫКА, ТЕБЕ!

(Стихи)

Франц Грильпарцер

Бетховен

Отрешась от уз могильных,
но ещё смятен и сир,
дух летел сквозь горний мир
в токах воздуха несильных.
Что там? Молния ли, гром?
Ах, он слышит! Звук - кругом!
Слышит - бури завыванье,
крыл небесных трепетанье,
арфы ангельской бряцанье...
Ввверх же, вверх! Из круга в круг,
в новый мир, презрев испуг
в жарком взмахе - вверх, к светилу,
что маяк свой засветило.
Длится боль или прошла?
Ощущенья лгут друг другу
и вращаются по кругу:
несть Единому числа.
Вдруг - темно. Эй, смертный мрак!
Вновь ты здесь, жестокий враг?
Нет, из чрева тьмы ужасной
путь ведёт туда, где ясный
день царит в иных мирах.
И в неведомом пространстве,
как оазис после странствий,
миражом среди пустыни
открывается святыня -
край в цветущих рощ убранстве.
Ясен лик его приветный,
улыбаются уста,
и сулят покой заветный
всем, кто прибыл в те места.
Новый гость застыл угрюмо
вдалеке, уйдя в себя,
полон некой тайной думой,
глух к другим, что ждут, любя.
Вдруг, внезапно встрепенушись
и прозрев, стремится он
к мастерам веков минувших,
что стеклись со всех сторон.
Некто в сонме песнотворцев
невсерьёз грозит перстом.
"Бах! Гроза для непокорцев!
Мстишь ли им в миру ином?"
Вот, без страха и упрёка,
вышел рыцарь одинокий,
благородный мастер Глюк -
и, кивнув, исчез как звук.
"Отче Гайдн! Ты был мне предком,
стань же мне оплотом крепким
в сем незнаемом краю!"
Гайдн же, руку дав свою,
с плачем в лоб его целует,
на словах же озорует:
"Браво! Скерцо, аллегретто...
Я горазд был на запреты,
но себя в нём узнавал,
ибо, сам к причудам склонен,
был к строптивцу благосклонен -
труд был выше всех похвал!"
Чимароза молча смотрит,
Паезьелло так же тих,
но смущенье тайно полнит
добротою лица их.
Возвышаясь над толпою
исполинской головою,
Гендель близится, но вот,
словно горний свет с высот,
Моцарт в славе предстаёт.
Гость смущён, в душе тревога:
"Как мне быть? Я сам не свой!
Там, в земном краю убогом,
я казался полубогом,
но - средь вас? Кто я такой?
Вдохновенность заблужденья,
дерзость лёгкого свершенья,
всё, чем был я славен там,
здесь сложу к твоим стопам".
Моцарт кротко возразил:
"Ты б сподвижников спросил,
был ли чужд им пыл мятежный?
Но любимцам высших сил
в час последний, неизбежный,
всякий грех Господь простил.
Духи горние безгрешны!
И когда школяр поспешный
тот же путь пройдёт след в след,
их вины в том вовсе нет.
По слогам читают дети,
и тому учитель рад;
не попасть в ошибок сети -
вот, что мудрые велят.
Даже яд порой полезен
при лечении болезни;
но и правда невпопад
убивает словно яд.
Кто тут судьи над тобой?
Властно царствуя в надзвездьи,
мы отринули возмездье,
призваны к судьбе иной.
Ведь искусство, как и вера,
не покорствует умам,
и жалка любая мера
в примененьи к Чудесам!
Так иди, отбрось смущенье!
Стань средь избранных - своим!
Ты был славен дерзновеньем,
и за то тебя мы чтим!"
Мастер речь свою закончил;
тотчас хор вступил немолчный
и приветов, и похвал -
духов круг лишь возрастал.
И Шекспир с Лопе де Вегой
руки подали ему;
улыбнулся Тассо бедный,
как собрату своему;
Клопшток, Данте дружелюбно
поклонились; лишь один
гордый дух в дали безлюдной
ждал, дорогу дав другим.
То был Байрон, враг покорства,
мизантроп - каким и жил.
Но и он из благородства
тотчас гостю предложил:
"Неужель тебе милее
быть в толпе, как все кругом?
Вот тенистая аллея -
так пойдём по ней вдвоём!"

Клара Вик и Бетховен
(Соната F-moll)

Пресытясь бытием земным, кудесник
премудрость грозную в чертоге заточил,
и бросил в море ключ, и опочил,
оставив стены, что алмаза твёрже.
Людишек толпы долго копошились,
пытаясь подобрать к вратам ключи -
но тщетно! Им чертог не отомкнулся.
И лишь пастушка, возле волн играя,
стараниям бесплодным удивлялась.
Бездумно,как у девочек бывает,
она ручонку в воду опустила -
и вот он, ключ! Он дался без труда ей.
Она вскочила: сердце встрепенулось,
бегом - к вратам, глазам своим не веря:
ключ подошёл! Покровы спали! Духи
витают вкруг неё, покорны воле
невинного изящного созданья,
в чьих белых пальчиках живёт такая сила.

Воспоминание о Бетховене

Нет удержу его шагам,
и тень несётся по пятам
он мчится по полям, лесам,
хлебам, – куда, не зная сам;
Ручей дорогу пересёк –
он властно вторгнется в поток,
и, мокрым выбравшись на брег,
продолжит непрестанный бег.
На миг застынет среди скал,
взглянув в разомкнутый провал, –
но скок! – и бездна позади,
а путник, невредим, в пути.
Ему в забаву тяжкий труд,
его везде победы ждут,
но кто ж последует за ним?…
Бетховен, помню, был таким.

[На открытие памятника Бетховену в Гейлигенштадте]

Здесь он бродил, неслышным звукам внемля,
и вечность в нотах низводил на землю.
И мы его пути своими числим,
поскольку слышим то, что он измыслил.

Убог приют, где он от бед укрылся.
Но нам ли эти освящать ступени?
Ведь место, где великий муж ютился,
освящено его прикосновеньем.

На смерть Моцарта-сына

Ты наконец ушёл в те дали,
куда извечно был влеком,
и где парит, презрев печали,
отец твой Зевсовым орлом.

Чужды суждениям капризным
тоску познавшие сердца:
ты рос печальным кипарисом
над гробом своего отца.

Тщеславным нет иной забавы,
чем предков исчислять дела;
но имени отцова слава
твой дар в сомненьях извела.

Владея творчества секретом,
ты сам полёт свой пресекал:
"А что б отец сказал на это?" -
ты вопрошал и весь сникал.

Твоих талантливых творений
иным хватило бы с лихвой,
но ты обрёк исчезновенью
всё, недостойное Его.

И вот столь преданному сыну
раскрыл объятия Отец:
над головой обоих ныне
горит бессмертия венец.

То имя, что тебя терзало,
преобразилось в дар благой,
и в мощной славе зазвучало
над Зальцбургом - и над тобой.

И пусть замрёт толпа людская,
благоговея и скорбя,
и имя "Моцарт" повторяя,
помянет также и тебя.

Франц Шуберт

Шуберт - так зовусь я, Шуберт,
но собой не горд ничуть.
Прошлых гениев заслуги
признаю и чту, но, други,
непостижна мне их суть.
Музе, что венки свивает
и соцветья сочетает,
я цветы с полей срываю -
пусть сплетёт их как-нибудь.
От похвал я улыбаюсь,
на хулу не обижаюсь,
скажут "Шуберт" - отзываюсь,
прятаться не собираюсь,
кто не мил мне, с тем не знаюсь,
а кто мил - со мною в путь!

Женни Линд

Столь сладкозвучна песнь твоя,
что, как велит обычай,
в тебе все видят соловья,
но я – голубкой кличу.

А если б с розою сравнил,
то лишь с альпийской розой,
что между мхами породил
дух солнца и мороза.

В тебе – не цвет, а чистый свет:
он в дольний мир стремится,
чтоб белизна могла в ответ
всей радугой раскрыться.

Пусть восхваляют все вокруг
чудесный строй гортани;
я слушаю не плоть, не звук –
души твоей дыханье.

В альбом Мошелесу

Слава, Музыка, тебе,
и благой твоей судьбе;
из троих священных Муз
ты свободней всех от уз.

Слово можно уловить,
зримый образ - изъяснить,
им решётки и оковы
предписал закон суровый.

Твой же ангельский язык
не поймёт досужий шпик,
мимо стражи и штыков
мчишься выше облаков.

О хвала тебе, хвала
в годы страха, бед и зла.
Жребий твой - отрада нам
и святым твоим жрецам.