Главная

О нас

№ 58 (июль 2016)  

Архив

Тематические разделы

Музыка в Израиле
Классическая музыка
Современная музыка
Музыка по жанрам
Исполнительское искусство Музыкальная педагогика
Литературные приложения
Видеотека

Оркестры, ансамбли, музыкальные театры

Афиша

Наши авторы

 Партнёры

Контакты

 

Приложение

АБСОЛЮТНЫЙ СЛУХ

Борис Берлин

Moderato non troppo

      … - не думал, что у тебя такая нежная и тонкая шея… И такая хрупкая. 

-          Но ведь ты видишь меня уже почти два с половиной года и почти каждый день, на репетициях, на концертах, и только вот сейчас, именно сейчас – вдруг… 

-          Совсем нет. Настолько, что ты не поверишь. Может и к лучшему, что не поверишь. А репетиции - это музыка. Вечная музыка.  

-          А почему же к лучшему? Скажи…  

-          Ну, почему… Раньше я тебя жалел. Долго. С самого первого дня и до вчерашнего. Все два с половиной года. А мне это совсем не свойственно – жалеть. Да и нельзя. Иначе какой я дирижер? 

-          Пожалуй. И что же, значит теперь уже нет? Не жалеешь? 

-          Наоборот, теперь еще больше, гораздо больше. Потому что все-таки не удержался и погубил.

-          Вовсе нет. Вот же она я – живая. 

-           Еще какая живая. Неужели – тоже из-за меня? Ну, скажи, что это так. 

-           Ты и сам знаешь. И я знаю. И разве может быть иначе? 

Зачем? Чего я ждала? Разве теперь поймешь? Только огонь в груди – занялся и гудит, пожирает сухие ветки, их заломленные руки и запрокинутые лица – еще, еще. 

Обычные гастроли, и кто же знал, что именно в этот раз…

А наутро… «Ты похожа на сломанную куклу и звучишь так же» - первое, что он сказал, даже еще не открыв глаза, да и лицо его на подушке рядом было обращено вверх – он лежал на спине.  

Я услышала. Не знаю, что он говорил другим женщинам, но в ту же секунду я поняла, как невероятно, как ужасно мне повезло. Ведь теперь я навсегда останусь для него сломанной куклой, и этот звук он уже не сможет, никогда не сможет забыть, и может быть, хотя бы поэтому, он захочет еще раз со мной проснуться.  

Хотя бы раз. Хотя бы – поэтому. 
И что мне в этом, скажите? Не скажете, нет.  
Потому что и слов таких – не найти. 

Что красива – это конечно, и еще тогда, на аудиции, я положил на нее глаз. Но ведь и играть надо было уметь. Оказалось... Технически она была в полном порядке, музыку слушала и слышала, считать умела. Фуга Шнитке - это, знаете ли… А еще - она смотрелась. Она брала скрипку, и та делалась продолжением ее руки. Они сливались друг с другом и с оркестром тоже. Через неделю она уже сидела у меня в первом ряду вторых скрипок, прямо напротив дирижерского пульта. 
Почему именно там? Чтобы лучше видеть. Мне – ее. 
А сейчас… 
Мир звучит. Всегда, все время. И звуки эти плывут ко мне отовсюду – сливаются, поглощают друг друга, меняют тон, силу и цвет, живут.  
Она, Тали, звучала тоже. По-разному и тоже все время. Нет, не как музыкальный инструмент, я ведь слышу их все – каждый из них. И когда впервые я уловил – новый и совершенно неподвластный мне звук - шорох опавших листьев… Это звучала она. И это тоже была – музыка. Мы исполняли Вивальди, «Времена года», «Осень». 
… И вот – сломанная кукла, которую уже почти забросили под шкаф или в картонную коробку к другим старым и давно забытым, ненужным. И даже, не глядя на нее, хотелось… Разного хотелось. А больше всего доломать. Чтобы уж – насовсем. Навсегда. 
Я не верю женщинам. Никогда не верил. Просто не было необходимости, мне хватало музыки и себя в ней. Да и себе я верил лишь иногда. А музыка, она ведь… Даже если она - ветер, низкое небо, косой холодный дождь – зябко, стыло, промозгло. Промозгло, а внутри – свеча. Свет и тепло. Всегда.  
                                                     Свеча горела на столе,  
                                                     Свеча горела. 
Помните? Нет, музыка не ошибается никогда. И можно ли это объяснить? Ведь и слов таких нет. Да и нужно ли? Вот разве что, если – так… 

  Andante dolce

- Ты ведь здесь уже бывал? 
- Много раз. 
- И какая она для тебя - Япония?  
- Честно говоря и сам не знаю. Начиная с какого-то момента, все сливается. Отель – концерт – аэропорт, отель – концерт – аэропорт. Изо дня в день, из года в год. В конце концов привыкаешь и почти перестаешь замечать отличия. Да ты и сама уже … 
- Но ведь это же – Япония! 
- Ну и что? Просто она – японская, вот и все. Фудзияма, сакура, каллиграфия, храмы Киото. Разумеется, поэзия. В каждой стране есть что-то свое. Я же говорю – привыкаешь. Но, конечно, если как ты, впервые… 
- А как тебе японские женщины? 
- Ты же видишь, они маленькие. Прежде всего – маленькие. А в остальном такие же, как везде, одинаковые. Я думаю, вы все похожи друг на друга. И в каждой живет тысяча женщин, никак не меньше. Только что мне до них? Особенно – сейчас. 
- И как же мне относиться к твоим словам? 
- Как хочешь. Это совершенно неважно. 
- А что важно?  
- Музыка. А ты - ты очень близко, может быть, слишком. Гораздо ближе, чем раньше и чем все остальное. Почти, как музыка. Ты звучишь, как никто другой, в этом все дело. И так чисто - иногда это сводит меня с ума. Хочется захлопнуть партитуру и слушать тебя – без конца. 
- И мне тебя – без конца. Слушать, слышать, чувствовать твои руки, идти за ними, подчиняться им. 
- Конечно, ведь я – дирижер. Именно поэтому и несмотря на это.  
- Почему же несмотря? 
- Потому что дирижер, это абсолютный слух и абсолютное одиночество. Ты нужен музыке или целиком или не нужен вообще. Только так. 
…- А как же тогда..? 
- Ты? Ты – единственная. Исключение из правил. И это очень странно и совершенно ни на что не похоже. Ни на что из того, что было раньше. 
- Ты ведь хочешь сказать – ни на кого, да? 
- Пожалуй… Конечно.  
- И какие же они были – те, из раньше? 
- Ты на самом деле хочешь о них? Зачем? 
- Нет, не хочу. Наверное, я слегка мазохистка, вот и все. 
- Вот и хорошо. 
- Что мазохистка? Тебе нравится?  
- Мне нравится все – твой вкус, твой запах, твой шепот, твои мысли, твои желания. Ты заставляешь меня удивляться. Удивляться – самому себе. 
- Я готова говорить с тобой часами, сутками, бесконечно. Все равно, о чем. Лишь бы – голос. Твой голос. 
- Ты умеешь слушать. 
- Да, твой голос и твои руки. Их я слышу до конца, до тишины. До тишины в сердце. 
Я приподымаюсь на локте, поворачиваю голову и смотрю на нее – сверху вниз. Долго. Так долго, что она закидывает руку за голову и закрывает глаза. 
- Тали, я слышу и знаю каждый звук и каждый инструмент. Каждый. Мне даже не нужен оркестр, я открываю партитуру и слышу каждую ноту. Это мой крест, мое счастье, моя судьба. Я живу так, сколько себя помню. По-другому я просто не умею. Как птица, которая летит и не спрашивает зачем. Потому что – птица. А ты вдруг взяла и объяснила – ради тишины в сердце. И чтобы понять это, моего слуха было недостаточно, мне понадобился твой. Твой абсолютный слух.  
- Но у меня его нет.
- Есть и очень-очень редкий. Скорее всего – единственный. Тишина – это ведь тоже музыка и она есть всегда, вот только услышать ее, понять ее… А уж тишину сердца… Абсолютный слух сердца – вот чем ты обладаешь. 
- А ты обладаешь мной. Потому что зачем он мне – иначе? Только, чтобы слышать тебя – моего дирижера. 
- Тогда – снова. Вот с этого места, с этой цифры. Скрипки умолкают, вступает – тишина. И-и-и…  

 Эти гастроли… Каждый вечер я выходил к пульту, открывал партитуру, вскидывал руки, обводил взглядом оркестр и замирал. И ждал – секунду, две, три, вечность – пока не придет тишина и не заполнит сердце. И когда ее делалось так много, что уже не было сил удержать ее внутри – давал вступление. И тишина становилась – музыкой… 
Оркестр звучал так, как не звучал никогда. Одним взмахом моей дирижерской палочки райская музыка превращалась в трубы страшного суда. Залы взрывались от восторга и оваций. 
И всегда - прямо напротив - глаза Тали в первом ряду вторых скрипок. 

Она не просто меня любила, тут невозможно было ошибиться, а как-то сразу, по-детски прилепилась ко мне, вот ухватилась за палец, забралась на колени и... 
Каждую ночь я засыпал лишь под утро – от наставшей, наконец, пустоты внутри, от ее сонного дыханья, от тишины, которая – до и которая - после. Остальное была – музыка… 
Я понимал, что так нам не сыграть уже никогда. Я понимал, что это все – она. Она была нужна мне. 
И – ох, как же я ее имел… 

Незадолго до возвращения Тали простудилась. Она ходила слабая, потухшая, кашляла, не позволяла себя целовать и на ночь тоже уходила к себе.  
«Не дай бог, тебя заражу, что мы тогда будем делать без дирижера?» 
Потом был прием в посольстве и возвращение домой. Гастроли кончились. 
Москва оказалась простуженной.  
Как Тали. 

Presto con moto

Ветер, морось, ее ледяные руки и покрасневшие глаза – мы едва простились, и ее такси скрылось в пасмурный, промокший октябрь. Впереди у меня была неделя отдыха – целых семь дней тишины и одиночества. Моя машина подъехала сразу, следом.  
Почти всему на свете приходит конец - рано или поздно… 

… Обычный деревенский дом на берегу крошечной речки – почти ручья, в самом устье. Вокруг ни души. Всей музыки – скрип половиц и треск поленьев. Сверчки по вечерам летом. Тишина. Тишина сердца. 
До сих пор не знаю, как она меня нашла - уже на третий день. Я просто увидел, что она идет от калитки к дому.  
- Как ты здесь оказалась, Тали? Про это место никто не знает, как же ты нашла? 
- Как-то нашла. Вот шла-шла и нашла, очень просто. 
- Хоть бы позвонила, чем в такую даль. Октябрь на дворе, а ты простужена. 
- Уже нет, я выздоровела. Дома быстро выздоравливаешь - мама, чай с медом,  малиновое варенье, немножко смеха – и все прошло. 
- Ну и слава богу. А над чем смеялась? 
- Ко мне соседская девочка ходит на частные уроки, ужасно смешливая. И вопросы разные смешные задает. Иногда такое спросит, хочешь-не хочешь - засмеешься.  
- А-а-а-а… 
- Но, все-таки, не такие смешные, как я. Я хочу задать тебе вопрос – ужасно смешной, смешнее нет. Можно? 
- Ты сегодня… Конечно, зачем спрашивать? Задавай, посмеемся вместе. 
- Можно мне сегодня у тебя остаться? Только сегодня, еще один раз – можно?
 
… Наступило скомканное и совершенно никому ненужное утро. Когда я открыл глаза, она – уже одетая – стояла в дверях. 
- Мне пора.  
- Конечно. Тебя проводить? 
- Зачем? Я доберусь, не беспокойся. Все хорошо. 
- Все хорошо… 
- Увидимся на будущей неделе, на репетиции. 
- Я помню. 
- Пожалуйста, не звони мне, ладно? 
- Ладно, не буду. 
- Пока…
 
… После концерта, когда все расходятся по домам – возбужденные, притихшие, удивляющиеся – надо же, сквозь уличный шум и разговоры за стеной, сквозь неприятности на работе и вечное, не зависящее от времени года, бормотание осени – услышать музыку… Господи, ну почему же раньше-то… Обязательно надо еще раз, потому что… ах, только бы не рассеялся, не потерялся снова этот плач внутри… 
Следом расходятся музыканты. О чем они думают – неизвестно, и глаза их похожи на этот опустевший зал.  
Дирижер уходит последним, унося с собой музыку. Потому что она с ним – всегда. Остальное приходит и уходит – она остается.  
Он нужен ей целиком или не нужен вообще. 
Абсолютное одиночество.

Человек – занятная игрушка…  
В нем есть все, чтобы выжить и чтобы погибнуть, а убежав от себя, вернувшись ли к себе – какая разница? 

Следующие два месяца мы виделись только на репетициях и концертах. Еще один раз на собрании и один на новогодней вечеринке. Правда, я довольно быстро ушел, но все равно… При встречах мы здоровались и вежливо улыбались. А в январе она принесла мне заявление об уходе. Я прочел, поднял на нее глаза и не смог поймать ее взгляд. Не потому, что она отводила глаза, нет. Она просто меня не видела, взгляд ее был обращен вовнутрь, в себя.
- Могу я спросить, куда вы…
- Никуда. Пока я просто хочу отдохнуть. Устала, у нас ведь был очень напряженный график. Вероятно для меня слишком.
- Да, я понимаю. Ну, что же, жаль, вы нас вполне устраивали, даже более того… Если передумаете, захотите вернуться, я думаю, мы сможем… Разумеется, если еще будет вакансия.
- Я вам очень признательна, на самом деле. Спасибо. К сожалению, мне уже надо идти… Уже пора.
- Конечно. Желаю вам успеха и… Всего доброго.

Всего через месяц я принял на ее место другую. Тали я больше не видел - словно ее и не было. Никогда.

Moderato dolce

- Мам, а ты надолго уезжаешь? 
- На три недели. 
- Опять гастроли? 
- Да, птичка моя, опять. 
- И ты опять на своей скрипке играть будешь? 
- Конечно, Ладушка. В оркестре каждый играет только на своем инструменте. Ну, ты же знаешь, правда? 
- Правда. А мне сегодня Наталия Сергеевна сказала, что у меня абсолютный слух. Это хорошо? 
- Это не просто хорошо, это замечательно. Она никогда не ошибается. Она тебе нравится? 
- Да. Она иногда строгая бывает, но все равно добрая. Потому что ее зовут, как тебя. 
- Ты моя ужасно смешная птичка. Ты в самом деле так думаешь? 
- В самом деле. А если я на скрипке так же, как ты научусь играть, тогда можно будет собачку? 
- Конечно можно. Но это еще нескоро, да? 
- Я буду стараться, чтобы поскорее. Потому что я очень хочу собачку. 
- Ну, тогда конечно. 
- Я очень быстро выучусь на скрипке, сразу стану работать дирижером и куплю собачку. 
- Сразу дирижером? А почему? 
- Так ему же играть ничего не надо, у него даже инструмента нет – только палочка. Он ею размахивает, и все его слушаются. А скрипку я Мишке отдам, мне не жалко. 
- А Мишка, это кто? 
- Мишка – это так. Мы с ним поженимся, когда вырастем и тоже поедем на гастроли. Он будет играть, а я дирижировать, палочкой размахивать, в общем, командовать. 
- Тебе так нравится командовать? 
- Еще бы. Командовать – это же самое интересное. Не веришь, сама у своего дирижера спроси. 
- Хорошо, доченька, спрошу. Обязательно. А сейчас давай спать, ладно? Завтра утром бабушка тебя разбудит и в школу соберет. Ты ее слушайся и веди себя хорошо. 
- Ага. А когда я усну, ты уже будешь лететь? 
- И когда ты проснешься – тоже. Мы ведь очень далеко летим, в Японию. 
- Я знаю. Япония, это на самом краю земли. После нее только чуть-чуть моря и сразу солнце. Значит, ты его совсем близко увидишь, да? 
- Да, милая, да. Я вернусь и все-все тебе расскажу – и про солнце и про море, и про край земли. Я ведь была там уже, давно-давно, когда ты еще не родилась. А ты, главное, не скучай и бабушку слушай. Время, оно быстро пройдет, три недели – это совсем недолго.  
- У меня время всегда быстро проходит. Чтобы не соскучиться, нужно просто о нем не вспоминать, тогда его как будто бы и нет. Я поэтому по папе не скучаю, а то вдруг он вернется, а я грустная, потому что соскученная. 
Я обнимаю ее и целую и прижимаю к себе – крепко-крепко. 
- Ты говоришь – вернется, но он ведь не жил с нами. Ты и не видела его никогда.
- Ну и что? Ты ведь мне про него рассказывала. И бабушка говорит, что все всегда возвращается, рано или поздно. Значит и он вернется, вот и все.

Вернется, вот и все. А я грустная. Надо же…
Ах ты, Ладушка, птичка моя. Ладка-шоколадка… 
Вдруг он вернется… 
- Спи, солнышко. Раз бабушка говорит, так оно и будет. Умница ты моя.  Спи, спи…

Larghetto

Этот звук возник и… Его невозможно было перепутать ни с чем или просто забыть. Он отзывался на каждое движение моей дирижерской палочки, каждое движение моих бровей, моих губ. Он даже не следовал за мной, он был я, я сам. А еще - сломанная кукла, заброшенная под шкаф. Если бы вы знали, какого труда мне стоило не обернуться, не посмотреть в зал, не отыскать глазами…
Мой любимый Бетховен, мой любимый скрипичный концерт, моя любимая вторая часть - Larghetto, и вдруг непреодолимое желание сейчас же, немедленно захлопнуть партитуру. Конечно же, я этого не сделал, но звучали мы на целых тринадцать секунд меньше – я гнал оркестр, как сумасшедший. Бедные мои музыканты, они наверняка решили, что их дирижер рехнулся. Но что им оставалось, и они пошли за мной, как на заклание. Пошли до конца, и я никогда не забуду их глаза. Зато я смог обернуться раньше – на эти бесконечные тринадцать секунд. И увидеть ее – Тали и...
… аплодисменты, улыбки, поклоны, пожать руку первой скрипке, скорее, скорее, схватить первый попавшийся букет и бегом через кулисы, через вестибюль, через толпу на улице - я едва успел, они уже садились в такси.
- Тали! Тали, постой!

Мы сидели в моей уборной и забрасывали друг друга короткими и совершенно бессмысленными вопросами. Потом Тали сказала:
- А это моя дочка, моя Лада. Ты, наверное, уже догадался.
- Прямо, как музыкальный лад. Ты поэтому ее так назвала?  
- Нет. Но она любит делать все на свой лад, по-своему, любит командовать. Музыка здесь ни при чем. Хотя, я учу ее на скрипке. Уже третий год. – Тали улыбнулась. - А недавно вдруг выяснилось, что она хочет быть дирижером.
- Ну, до этого еще далеко, можно передумать. А как у нас со слухом? - я смотрю на девочку. – У дирижера должен быть абсолютный слух, ты ведь знаешь, что это такое, да, Лада?
Она не отвечает и шепчет что-то Тали на ухо.  
- Конечно, Ладушка. Ты не стесняйся, скажи сама. У тебя ведь на самом деле абсолютный слух. Ну, скажи…
- Мне так Наталия Сергеевна объяснила. Еще давно. У меня по сольфеджио всегда пятерки.
- Я и не сомневаюсь. Но я ведь дирижер, я должен все слышать, иначе я не могу. Ты же меня понимаешь, верно? Я сейчас чуть-чуть сыграю, а ты потом споешь – как на обычном диктанте, ладно? Совсем немного. – я подхожу к роялю и наигрываю короткую музыкальную фразу: ля – ля – ля – ля, ля – ля – ля – ля, ля – ля – ля – ля, ля – ля-а-а-а - ля… 
- А теперь ты, ну?  
И она абсолютно безошибочно повторяет за мной:
- Соль – соль – фа – ре, соль – соль - фа – ре, соль – соль – фа – ре, си – ре-е-е-е - до…
Я смеюсь и развожу руками.
- Ты будешь дирижером, Ладушка. Если в самом деле захочешь – будешь! И слух у тебя такой – абсолютней не бывает. Права твоя Наталия Сергеевна.
Малышка глядит на меня, на Тали, снова на меня и говорит:
- А еще я умею слышать ветер, вот как сейчас. Очень сильно дует. Только он нестрашный, хороший.
- Какой ветер, доченька? – Тали наклоняется к ней. – Ты мне никогда не рассказывала. 
- О чем ты, Лада? – спрашиваю я. – Мы же не на улице. Откуда здесь ветер?.
- Ну и что? Он внутри дует. У вас внутри. Я очень хорошо слышу. И деревья шелестят потому что радуются.
Теперь спрашиваю я:
- А еще что-нибудь ты слышишь или это все? 
- Еще цветы, ромашки и одуванчики. Я слышу как они растут и смеются. Только совсем-совсем тихо. У мамы внутри. И кукла.
- Кукла? Ты сказала – кукла?
- Ага. Раньше она была сломанная, а потом ее починили.
Я замираю. Я жду – секунду, две, три, вечность. И когда приходит тишина, заполняет меня, подступает судорогами к горлу, и уже нет никаких сил удержать ее внутри, я с усилием, медленно произношу ее – эту фразу:
- Тали, скажи пожалуйста, когда у нее день рождения? У… Лады? 

Finale

… - У тебя все такая же нежная шея. И такая же хрупкая. Все почти, как тогда.
- Почти, это иногда очень много. И страшно долго.
- Не думай об этом, Тали. То, что случилось - случилось. Очевидно, именно так и должно было быть.
- Лада очень хотела, чтобы ты вернулся. И ждала.
- Вернулся? Но ведь я…
- Я придумала про тебя сказку. И часто ей рассказывала – может быть, поэтому.
- И как же она называлась?
- «Сказка про папу и его дирижерскую палочку».
- Я даже не знаю, что сказать. Такой, как ты, больше нет.
- И не надо. Я ведь еще в детстве сочиняла про тебя сказки и сама себе рассказывала, а потом они мне снились, и я даже видела тебя во сне. 
- Ты уверена, что это был я, а не какой-нибудь… принц на белом коне? Или еще кто-нибудь? 
- Это был ты, иначе как бы я тебя узнала, когда увидела? 
- А ты узнала? 
- Сразу. Даже дыхание перехватило. И вот видишь, что из этого вышло.
- Вижу. Только не знаю, как назвать – случайность это или судьба? 
- И я не знаю, как-то не задумывалась. Может быть, просто жизнь – ее, моя, твоя, наша… 
- Вся жизнь с первого дня творения - это музыка. Одно бесконечное музыкальное произведение. Меняются только исполнители – музыканты, солисты, звезды, дирижеры - все время. Человечество – оркестр, и количество музыкантов в нем бесконечно. Значит и музыка тоже. И пока она звучит, жизнь продолжается. А пока есть жизнь -  звучит музыка. 
- А кто композитор? 
- Не знаю, есть ли он вообще. Иногда мне кажется… Но если все-таки – да, то по-видимому, бог. 
- Жалко его. Мы ведь почти все время ужасно фальшивим. И уже так долго, представляешь? У него-то уж точно - абсолютный слух…

- Скажи, а почему ты так редко улыбаешься?
- Не знаю. Наверное, просто еще не привык. Раньше у меня ведь все было по-другому.
- А что было по-другому?
- Не было, а не было, вот в чем дело. Вас с мамой не было.
- А сейчас?
- А сейчас есть. Вы у меня, а я у вас. по крайней мере, мне так кажется. И значит я скоро совсем привыкну и буду улыбаться чаще. Хотя, вообще-то, дирижеры это очень серьезные люди.
- Почему? Вам же легче всего, палочка совсем не тяжелая, и вас все слушаются.
- Так это и есть самое трудное, когда все слушаются. А палочка – она легкая только сама по себе, а может столько музыки вместить - целую симфонию. Или даже оперу.
- Это ничего, мне Мишка поможет, он сильный.
- Мишка? Да, мама мне что-то такое говорила… У вас с ним на самом деле все так серьезно?
- Не знаю. Время покажет.
- Хм… Это ты сама придумала?
- Так бабушка говорит, а она все знает. И про тебя она тоже знала заранее.
- Да? И что же она знала про меня? 
- Что ты вернешься. Она так прямо и говорила, что все на свете возвращается рано или поздно. Вот ты и вернулся. Ты теперь всегда будешь с нами жить?
- Честно говоря, я бы очень хотел. Конечно, если вы с мамой не против.
- Мы не против. Только ты должен помочь мне маму уговорить, а то мне одной трудно.
- Ну, я постараюсь. А на что?
- Чтобы она согласилась взять маленькую собачку.
- А ты думаешь, она послушается?
- Конечно. Есть только два человека в мире, которых она слушается – ты и я.
- Ну, так и быть, попробуем. А ты в самом деле так хочешь собачку?
- Ужасно! Ужасно хочу! Гораздо больше, чем быть дирижером! Гораздо, гораздо больше. Больше всего на свете!

http://proza.ru/2014/12/08/1906